you're everything, everything

Lifehouse – Everything

Когда вдруг станет беспричинно грустно, рядом тут же окажется Лухань. Иногда буквально – сидит на лестнице ступенькой ниже и шоколадку протягивает, «улыбнись» просит, сама при этом улыбается, будто с рекламного плаката. Иногда, словно чувствует, пришлёт какую-нибудь глупость, что-то вроде: «мы с котом слушаем Баха, я кайфую, а вот он, похоже, снова спит». И тут уже невольно улыбаться потянет, ведь следом Лухань пришлёт селфи, на котором будет озадаченно морщить нос и тыкать пальцем кота под рёбра. Иногда достаточно просто вспомнить её слова, «эй, я с тобой» или «у тебя взгляд дохлой рыбы, хватит киснуть»; но, вообще-то, именно они и вспоминаются в первую очередь. Сехун только-только перешла на третий курс старшей школы, и она вообще в тихом ужасе от предстоящих экзаменов, и ей явно не до прогулок в учебное время. Но вот только Лухань всё равно находит время пропустить свои лекции, семинары – что там ещё бывает, в университетах, – проникнуть в школу и утащить Сехун во время большой перемены в какой-нибудь скверик. Они знают друг друга всего сколько-то там недель – может, месяца три, – они живут в разных районах и у них разные взгляды на многое. А Лухань покупает два чая и начинает рассуждать о глобальном потеплении, зачем-то вспоминая мезозойскую эру и укладывая свою голову на плечо Сехун. Её теории и возмущения слушать на удивление интересно, ну, если сравнить с объяснениями преподавателей; а ещё она вздыхает так громко в какой-то момент, а Сехун от этого становится почему-то щекотно кожу на плече, сквозь хлопковую ткань форменной рубашки, хочется поёжиться и потянуться. Но она этого не делает. Когда становится беспричинно грустно, Сехун закручивает волосы в пучок, хватает с вешалки куртку и выбегает из дома. И тут же натыкается на Лухань; телепатический радар? И Лухань улыбается так привычно, где-то на грани тепла и глупости, шапку пятернёй поправляет и отталкивается от стены. Кажется, она ждёт здесь уже целую вечность; у неё не затекли коленки? – Пойдём, – Лухань говорит таким тоном, будто она повелитель мира или что-то в этом роде, а может, она просто знает, что за ней обязательно последуют. – Познакомлю тебя с моими друзьями. Они хорошие ребята, тебе понравятся. Но Сехун стопорится немного. Для начала дверь захлопывает за своей спиной и ключ поворачивает по памяти, не глядя. Где-то между желанием остаться в полном одиночестве, лишь с музыкой в почти севшем плеере попутчиком, и желанием окунуться в непринуждённые разговоры с незнакомыми пока людьми Сехун хватает Лухань за руку, и они вместе сбегают по лестничным пролётам вниз. Лухань выдёргивает свою ладонь из чужой ещё до того, как до двери и дружного смеха остаются два этажа; Сехун этого не замечает. Когда Сехун делает шаг из подъезда, то теряется и не знает, кого же начать разглядывать пристальней. Вот этого парня с гитарой за плечами и в шапке с помпоном, или другого, с дружелюбной улыбкой и телефоном в руках. Или вот эту девчонку, что смотрит на Сехун искоса, улыбаясь одними губами. Её зовут Чонин, Сехун это уже знает. Лухань про неё говорила – и очень чётко её описывала. Кажется, они все ровесники Лухань – так взросло выглядят. Или Сехун только кажется. Спустя минут десять, когда Бэкхён – парень с гитарой – рассказывает что-то про новые правила поведения в музыкальном колледже, Сехун уже знает, кого разглядывать пристально, украдкой, внимательно. По пути в пиццерию Сехун дважды спотыкается (дважды Лухань поддерживает её за локоть), трижды смущённо жмурится (Чонин трижды бросает на неё недолгий взгляд) и единожды запинается в словах, когда Бэкхён обращается к ней с каким-то ерундовым вопросом. То ли про любимый напиток, то ли про учёбу. (Пф, такие мелочи). – Так и знала, что она тебе понравится. Сехун давится воздухом и, прокашлявшись в ладони, наигранно удивлённо пялится на Лухань. Ну блин, неужели это так заметно. Ну блин, неужели она спалилась. Ну блин, это же ничего не значит. – Но это нормально. Точно, Лухань всегда отстаивает права за свободную любовь под левым именем на всяких форумах, а ещё Сехун откуда-то знает, что Лухань сохла по молоденькой учительнице английского (ох уж эти слухи, что расползаются быстрее, чем капля чернил по салфетке). Конечно, для неё всё нормально. Даже если бы Сехун сказала, что втюрилась по уши в пятидесятилетнюю продавщицу мороженого – «это нормально». Или Сехун утрирует. Но ей правда так кажется. – Она просто… – Сехун на секунду тормозит в поисках нужного слова. – Забавная. – Пусть так. Но у Чонин и вправду забавный смех и забавная привычка смотреть на всех вокруг сквозь спущенную на глаза каштановую чёлку. – И только? У Лухань такой голос, будто она ожидала большего – драмы, признаний, покрасневших щёк и заикания. – Кажется, ты слишком много воображаешь. Сехун правда так думает. Лухань качает головой, то ли соглашаясь, то ли абсолютно нет. Они сидят на скамье у отключённого фонтана уже целую вечность, и если посидят ещё немного – есть вероятность застать закат и ночной холод. Здесь красиво, шумно и до странного уютно, вот только Лухань спрыгивает на землю, отряхивает джинсы, поправляет сумку на плече и смотрит на Сехун так, что и без слов понятно – «вставай», «пошли» и «я посажу тебя на метро». И это при том, что Лухань знает Сеул не так уж и хорошо. Такая глупая (и трогательная) забота. Интересно, она бы незнакомого человека приютила у себя или нет? Наверное, приютила бы. «Спокойной ночи, влюблённый балбес», пишет Лухань в этот же день, точнее, уже почти в ночь, и Сехун уверяется на все сто процентов, что да. Лухань приютила бы у себя дома абсолютно любого человека – вы только волю дайте, она пойдёт всех спасать, обогревать, защищать. И кормить. Хотя, готовить она не умеет. (Пф, такие мелочи). Март в этом году до ужаса ветреный, Сехун иногда даже кажется, что не будь у неё за спиной рюкзака с беснующимися тоненькими ленточками, то она давно бы улетела куда-нибудь за облака. Мама часто говорит, что в ней кожа да кости, так что мало ли, всё возможно. Да и чувство влюблённости (которое Сехун почти не игнорирует) к земле не особо привязывает. Хочется прыгать как пятилетней, получив коротенькое сообщение, хочется плясать прямо посреди улицы, получив предложение погулять на выходных, хочется слушать смех Чонин вечно, прячась от ветра на хлипенькой автобусной остановке. И хочется бросить всё и бежать к ждущей у дома Лухань, ведь мама звонит и сообщает, что «тебя тут уже полчаса ждут». Сехун извиняется лишь на следующее утро, всё ещё ловя перед глазами призрачную улыбку Чонин. Лухань отвечает, что ничего страшного, пусть даже это и не так. Сехун не слышит в голосе подруги лживых ноток; она вообще ничего не слышит, кроме звука входящего сообщения. Конечно же, она тут же прощается с Лухань, бросает трубку домашнего куда-то в сторону дивана и бежит к сотовому, ведь это Чонин. А потом бежит на кухню и обжигает язык глотком горячего чая; она опаздывает к первому уроку. Когда становится беспричинно грустно, Сехун падает спиной на кровать, подкладывает руки под голову и закрывает глаза. Когда-то давно она пыталась обучиться медитации, но это так страшно, когда в голове не остаётся ни одной мысли, что она бросила это дело. Наоборот, лучшая терапия – мысли. Мысли о чём-то или ком-то хорошем. Очень хорошем. Например, о Чонин. Она забавная, это факт. Она милая. Она вдумчивая. Она… красивая. Сехун распахивает глаза и садится на кровати. На кухне мама стучит по клавишам ноутбука, за окнами надрывается ветер, а в комнате Сехун так тихо-тихо. Только слышно ворчание системного блока, а потом и этот звук исчезает – компьютер переходит в режим сна. Сехун тянется за телефоном, зовёт Лухань погулять и «чай за мой счёт» в субботу и уходит в ванную, не дождавшись ответа. Лухань всё равно согласится. Лухань выбирает черничный чай и платит сама, затыкая возмущения Сехун ворчливым «блин, я же старше». Да, старше. И при этом Лухань зависает на выходе из торгового центра, ведь там автоматы с игрушками и: – Панда, хочу вытянуть панду! Сехун только хочет вякнуть о том, что не получится, что это пустая трата времени и что «у тебя уже есть такая панда, ну, почти такая», но Лухань уже машет рукой и зовёт шагать дальше к выходу. Впрочем, когда они идут вниз по улице, Сехун хочет вернуться обратно, к автоматам, и застрять там на целую вечность, ведь там тепло и нет ветра. Лухань замечает в толпе знакомую куртку и тут же окликает Чонин – а потом сама же себя мысленно корит за это. Потому что она чувствует себя третьей лишней, камушком на дороге, человеком-невидимкой, воздухом – да чем угодно. Сехун обсуждает с Чонин какую-то предстоящую встречу, и при этом они выглядят так, будто рядом нет никого и ничего. Это… задевает. Сехун, конечно же, совсем не забывает про Лухань (боже, как будто это возможно), она даже берёт подругу под локоть и притягивает ближе к себе. И улыбается так – как всегда, мимолётно и тепло. А в следующее мгновение она улыбается так же Чонин. Сехун не видит, как Лухань грызёт трубочку и пытается зло пнуть ногой асфальт. Лухань тоскливо смотрит на Сехун, с вялым интересом вслушиваясь в её рассказ о какой-то новой игре по «Наруто». О, да, прикольно; обязательно поиграю, конечно, скинь мне название. Сехун не видит; Сехун ни черта не видит, кроме того, что на часах уже десять и пара пропущенных от мамы. Лухань, само собой, провожает до подземки, обнимает на прощание и удостоверяется, что Сехун зашла в нужный состав. (Пф, такие мелочи). – Ты прямо светишься, – замечает Лухань, когда уже в следующую субботу они сидят на детской площадке неподалёку от дома Сехун. Тут такие лесенки, так и хочется по ним полазить; но они лишь сидят на скамейке и наблюдают за двумя мальчишками лет семи-восьми. У них войнушка. Лухань тоже хочется танк и поиграть с ними. – Ты преувеличиваешь. Может быть, мысленно отвечает Лухань, пожимая плечами и всем своим видом показывая, что ей всё равно. Всё равно, что Сехун так широко улыбается, получая сообщение от Чонин. Всё равно, что в воскресенье у них было свидание (боже, Сехун сама так сказала). Всё равно, что Сехун сейчас далеко-далеко. Вообще-то, Лухань вовсе не всё равно, но кому какое дело. Лухань поднимает взгляд вверх, пару секунд смотрит на будто неподвижные редкие облака, а потом снова опускает на воюющих мальчишек и тихо вздыхает. Ветер треплет волосы Сехун, и Лухань невольно наблюдает, как она встряхивает чёлкой, а потом пытается пригладить беспорядок ладонями. Лухань хочет сказать «бесполезно», или «ты такая красивая сейчас, не трогай, пожалуйста», но она молчит и отворачивается. Ещё ей хочется, чтобы Сехун почаще накутывала на шею шарф. Это всё – не её дело. Чонин любит танцы, Чонин любит чай в этом ресторанчике, а ещё Чонин бросает взгляды на официанта, что проносится мимо их столика. Сехун видит, Сехун всё видит. А после чая, оплаты по счёту и встречи с Бэкхёном, что снова с гитарой за плечами («она не моя, я не умею играть», говорит он как-то, но больше не добавляет ни слова, чем разжигает в Сехун тонну любопытства), Сехун даже слышит, как Чонин что-то шепчет другу на ухо. Сехун слышит «могу познакомить». Сехун слышит «пожалуйста». Сехун слышит «было бы очень здорово». Сехун не строила воздушных замков, не представляла счастливых воскресных обедов, не воображала, как бы каждое утро начиналось с улыбки Чонин и её спутанных волос на соседней подушке; Сехун и не думала, что в одну секунду ей станет так пусто в груди. Чувство влюблённости, что раньше давало силы взлетать над землёй, прячется под улыбкой (впрочем, Сехун и правда хочет улыбаться) и приказывает упасть на скамейку, головой на плечо заботливой Лухань, что уже тут как тут. Нет, не телепатический радар; звонок от Бэкхёна, ведь «давно не собирались все вместе». И правда. – Не знаю, что произошло, но мне так и хочется закупиться выпивкой и… – Было бы здорово. Сехун вздыхает. Нет, это не вариант, ведь: – Ты ещё маленькая, – говорит Лухань, а ещё и волосы тормошит ладонями, словно Сехун и правда маленькая глупая девочка. (Может, так оно и есть). – Но если тебе очень хочется, то можно. Это будет нашей тайной. Лухань смеётся так тихо, так по-домашнему; Сехун прижимается щекой к её щеке, закрывает глаза и на секунду представляет, что было бы здорово – иметь такую сестру. Когда Сехун закуривает третью в своей жизни сигарету, то через пару секунд рядом оказывается Лухань. Ещё через пару секунд сигарета летит на асфальт, а Лухань выглядит так, будто сейчас закатает рукава своего свитера и начнёт душить свою глупую подругу. – Лухань, – Сехун редко зовёт её по имени. Это настораживает, Лухань молчит и ждёт. – Не бесись. Я… – Ты не куришь. Звучит как утверждение, как закон, подписанный всеми членами правительства, как приказ. Сехун лишь прячет руки в карманах, нащупывая в одном полупустую пачку, и качает головой. Лухань молча шагает рядом и жуёт нижнюю губу. Это не её дело, снова. – Ты что, призналась ей? Сехун отрицательно мотает головой. – Ты начала приставать к ней? Сехун прыскает от смеха, но снова отрицательно мотает головой. – Хм, я не могу больше ничего придумать. Что же случилось? Лухань опирается локтями на стойку и пытается разглядеть, что там Сехун колдует с чашкой кофе. Пусть добавит корицы и побольше сахара, было бы идеально. Сехун же прикидывает, что родители вернутся лишь к десяти утра, бросает в чашку третий кубик сахара и предлагает Лухань остаться на ночь. Когда через пару мгновений она поворачивается к замолчавшей (до этого что-то бубнившей про кофе) подруге лицом, то видит удивление. А что в этом такого? – Будем смотреть триллеры? – А ты не будешь визжать от страха? Лухань кидает в Сехун пакетик орешков и, смеясь, падает лицом в стол, когда пакетик пролетает мимо. Приземляясь чётко в чашечку с кофе. Когда становится (почти) беспричинно грустно, Сехун вяло плетётся на родной язык, разыскивая по карманам рюкзака проездной. А находит шоколадный батончик, на шуршащей упаковке которого написано «файтинг!» и дурацкие какие-то смайлики. Сехун невольно улыбается, едва не врезается в кого-то из параллели и набирает Лухань «спасибо». Сехун начинает многое замечать, и она не знает, как на это реагировать. Родители вернутся ближе к полудню, и потому Сехун снова варит кофе, пока Лухань разувается и что-то пытается прокричать из прихожей. Ни черта не слышно. Но всё становится понятно, когда на кухонном столе возникает бутылка чего-то наверняка алкогольного («это красное сухое, испанское, оно на любителя, но, поверь мне, очень вкусное»), а чуть подальше наблюдается Лухань с красными щеками, замёрзшими пальцами и глупой улыбкой. В принципе, Сехун ведь не была против выпивки, так?.. – Это была твоя первая любовь? В комнате тихо-тихо, за исключением того, что Лухань складывает конфетный фантик (искренне надеясь в итоге получить самолётик), но он шуршит негромко и очень хорошо, что не противно. Сехун бросает на подругу недовольный взгляд и хмурится. К чертям все эти разговоры, обсуждения и нытьё в жилетку. Ей это не нужно. А Лухань реально интересно услышать ответ на свой вопрос. Она ведь не знает. Если подумать, она вообще многого не знает. – Допустим, – наконец отвечает Сехун. Хотя, вообще-то, не любовь. Чонин забавная, милая, вдумчивая, красивая и всё такое, да. Но сейчас Сехун пялится в одну точку, крутит в руках бокал вина и думает, что её дыра в груди и не болит вовсе. А если совсем начистоту, ей уже и не грустно ни капельки. Она даже готова слушать восторженные вопли Чонин на тему симпатичного высокого официанта и не хотеть при этом выцарапать ему глаза. – Хотя, нет, не любовь, – поправляется Сехун. Лухань в это время листает список фильмов, найденных в поиске по жанру «триллер», но взгляд от телефона тут же поднимает. И с интересом ждёт продолжения. Сехун же снова смотрит на неё с недовольством. – Ну, что ещё? Может, лучше поговорим на тему твоих симпатий? Лухань рисует на лице озадаченность, а Сехун фыркает и зовёт в комнату, на ходу предлагая все приходящие на ум фильмы. Таким методом выбирается американская версия «Звонка», и Лухань не соврёт, если скажет, что в одном моменте прячется за спиной подруги только от того, что на экране в это мгновение всё очень и очень плохо. (Вовсе не для того, чтобы зарыться носом в её волосы, что ещё пахнут сладким шампунем, нет-нет). Мама уже спит и не в курсе, что к ним спешит поздний гость; впрочем, она бы в любом случае не была бы против. Сехун ругается на холодный апрель, заодно вспоминая и дурацкий март с зимой, застёгивает молнию на куртке до самого конца, подбородок в вороте прячет и толкает подъездную дверь ногой в пару к локтю. Ветер в лицо заставляет зажмуриться, а потом удивиться на пару секунд – снег? Нет, что-то похожее на снег, но всё-таки не снег. Да и прекращается через минуту. Сехун успевает попялиться в небо с довольной улыбкой и превратить пальцы в ледышки. Ах, вообще-то, она вышла для того, чтобы выкурить сигарету. Она просто ждёт, когда подозрительный парень в бейсболке скроется за углом, а ещё – когда ветер уймётся хотя бы секунд на десять, чтобы можно было уже прикурить. В полночь на улице страшно, ну, немного. Из-за ветра чуть скрипит вывеска парикмахерского салона, где-то вдалеке проезжает пара машин – и всё. Тишина. Сехун вполне живо представляет себя центральной фигурой какого-нибудь триллера; атмосфера вокруг соответствует. Когда она закуривает и поднимает взгляд на дорогу, то видит, как к ней несётся подхваченный ветром лист каштана, и на секунду ей кажется, что сейчас он превратится в какого-нибудь монстра. Но лист падает у ног, а Сехун убирает зажигалку в карман и поворачивается в другую сторону, позволяя ветру трепать волосы. Сехун вообще не понимает, зачем она вышла из дома, ведь дождаться Лухань можно было и в тепле, и не курить вовсе. А Лухань строит недовольную мордашку ещё прежде, чем подойти и буркнуть «привет». – Бросай эту дрянь, – говорит она вдогонку, и это похоже на просьбу, мольбу и даже угрозу. – А то что? – вяло интересуется Сехун, ожидая угроз лишения жизни или что-то вроде. – Любить не буду. Сехун хмыкает, мол, фигня угроза. Хотя… – Я серьёзно, – переходит на ворчание Лухань. – Ты о сигаретах или о любви? – Сехун спрашивает теперь серьёзно. Ответ реально важен. – Вообще-то, – Лухань с пару секунд молчит, и продолжает довольно тихо, – и о том, и о том. Она выдаёт это в шутливой манере, а Сехун вдруг хочется представить, что она и вправду серьёзно. Конечно, если слова хоть что-то значат. Сехун не имеет чёткого представления о том, что такое любовь, ведь существуют сотни (если уже не тысячи) теорий, предположений, вариаций и фактов, но… Но «ей семнадцать и она сумасшедшая». И Лухань ей важна. Сехун любит Лухань. Как друга, как старшую сестру, как человека. И сейчас Лухань смотрит на неё так забавно недовольно, прячет руки в карманах куртки и голову чуть в плечи вжимает из-за ветра. Такая смешная. Красивая. Сехун, пожалуй, нравится Лухань. По крайней мере, ей хочется шагнуть вперёд и обнять её. Может, так станет теплее и будет плевать на ветер. Сехун кидает сигарету под ноги, шагает вперёд, обнимает Лухань и прячет нос в пухе капюшона на её куртке. – Поцелуешь меня? – просит Сехун. Когда становится беспричинно грустно, Сехун пишет Лухань какую-нибудь глупость, вроде «хэй» или «ты свободна сегодня вечером?». И тут уже невольно улыбаться потянет, ведь Лухань ответит «для тебя я всегда свободна, детка»; правда, захочется ещё и поворчать на это самое «детка» (но это такие мелочи).