Тьма

      Она неспешно поднялась по потрепанной временем лестнице и по-хозяйски открыла единственную дверь, к которой выводили деревянные скрипучие ступени. Посреди комнаты, прямо на полу, сидел мужчина, вытянув обе ноги в разные стороны и положив на пол между ног лист бумаги, а сам, чуть склонившись вперед к листу, делал набросок углем. Выглядел он как большой ребенок, предоставленный самому себе, пока мама занята. На вошедшую женщину мужчина никак не отреагировал, даже не поднял голову, но это было в порядке вещей. — Добрый вечер, — негромко поздоровалась с мужчиной женщина, проходя в комнату и тихо закрывая за собой дверь. Переступив через открытую книгу, что лежала прямо у входа на полу, женщина скинула довольно тяжелое пальто на заваленную верхней одеждой тумбочку и сделала пару шагов вперед, направляясь к единственному в комнате потрепанному креслу, которое она очень любила. — Подай мне белый уголь, — без каких-либо приветствий попросил мужчина отнюдь не приказным тоном, а таким, будто они уже несколько часов разговаривали и это была всего лишь мимолетная просьба посреди беседы. Но женщину это совсем не смутило, и она, кинув сумку с ноутбуком на свое кресло, послушно прошла к столу, взглядом уже на ходу отыскивая нужный материал. Осторожно, тонкими пальцами подхватив небольшой кусочек угля, который был почти полностью прикрыт исписанным мелким почерком листом бумаги, она подала его мужчине, не сдвигаясь с места. Изюминка этого помещения была в том, что здесь не надо было даже делать лишние шаги, чтобы дотянуться друг до друга почти со всех свободных углов комнаты.       Мужчина забрал у нее уголь, одновременно беспечно целуя ее руку в раскрытую ладонь, туда, где только что был художественный материал. Она тепло улыбнулась, реагируя на нежность, не адресуя причем свою улыбку мужчине, и прошла к своему креслу, прижимая руку к сердцу, словно хотела, чтобы этот невесомый поцелуй остался не только на коже.       С едва заметным облегчением упав в кресло, она внимательным взором, полным восхищенного любования, посмотрела на мужские руки, которые буквально порхали по рисунку, оживляя лист бумаги. — Кто это будет? — негромко спросила она через несколько минут, чуть склоняя голову. Наступила тишина, словно вопрос канул в небытие, но она точно знала — мужчина ее хорошо услышал. Даже более, чем хорошо. — Ты знаешь, — наконец ответил он, и она удивленно приподняла одну бровь, но переспрашивать не стала. Не было смысла.       Минуты шли, но она не замечала их бег. Она смотрела. Смотрела и наслаждалась. Любой бы спросил, как ей может нравится сидеть в этой маленькой комнате в тишине и смотреть на рисующего мужчину, который ей даже не пренадлежал. Она и сама себя спрашивала. Ей было сложно понять свои чувства. Ведь у нее был чудесный дом, большой, заставленный дорогими вещами, у нее в мужьях был один из самых красивых мужчин в городе, да еще и добрый, не глупый, энергичный человек, способный почти на все, у нее в любовницах была самая великолепная женщина, которую только можно встретить, но ничего из этого не могло удовлетворить ее душу.       Вместо того, чтобы попробовать насладиться тем, что она уже имеет, она приходит сюда, в эту маленькую комнатку, заставленную старой мебелью, заваленную книгами, бумагами, холстами… Приходит к мужчине, который не отличается красотой, даже, скорее, напротив, его внешность с первого взгляда вызывает отторжение. Приходит и чувствует себя так, будто оказалась в раю. Она могла сидеть здесь часами, в тишине, позируя для его рисунков и просто наблюдая за процессом создания шедевров. Она знала каждую черточку его лица, каждую линию на его руках. Она безропотно слушала в течении многих часов, как он декларирует собственные стихи, и с удовольствием впитывала в себя его талант и его голос, глухой и хриплый. Она могла приходить к нему, не требуя ничего, не желая ничего. Они были любовниками — по крайней мере, так он называл связывающие их отношения, — но они не занимались любовью. Ни разу за все время, кроме самой первой встречи, когда они не знали даже имен друг друга. Но они занимались кое-чем по-интимнее любви — дотрагивались до обнаженных душ друг друга.       Порой говорила и она. Обычно она говорила очень много, но с ним только порой. И не потому, что он не желал ее слушать, а потому, что она не могла бы с ним говорить о пустяках, даже если бы захотела.       Но ночью… Едва за окном сгущались сумерки, как они садились у окна, в темноте и она начинала свои неспешные рассказы, даже если за день не произнесла ни слова. Она шептала ему легенды о ночном небе, рассказывала о неизмеримо огромных и прекрасных вещах, которые таит Вселенная, слагала ему маленькие глупые стихи о космосе, потому что на иное у нее не хватало таланта. Она рассказывала ему о свете, летящем миллионы лет, о первородной материи, о химических реакциях в недрах звезд, и чувствовала, как парит ее душа над этим миром.       Он не переспрашивал и ничего не говорил. Ни единого раза. Но она знала, что он помнит все, хотя часто забывал даже то, чем занимался с утра.       Из размышлений ее вырвал шелест, и она рассеянно уставилась на колени, точнее на рисунок, который положил ей на колени мужчина.       Рисунок. Лицо девушки и тонкая белая шея, сияющая среди густой ночи, сотворенной штрихами черного угля. Глаза, невероятно сильно выделяющиеся на лице, были широко распахнуты и глядели словно в самую душу пламенной чернотой, в которой отражался свет, что освещал женский силуэт. — Такой я тебя помню. Ты не представала передо мной иной, — негромко выговорил мужчина и она подняла на него взгляд. В это мгновение она поняла, почему она здесь вопреки всему. — Мне казалось, — немного хрипло выговорила она, смотря прямо в глаза мужчине и видя свое собственное отражение в них. — Мне все время казалось, что я никого не люблю…       Он кивнул и улыбнулся. В комнате медленно тускнел свет, оставляя отблески умирающего дня на стенах маленькой квартирке. Две фигуры — мужскую и женскую — постепенно окутало густой тьмой. Тьмой не разрушающей, а дающей успокоение. Это была их тьма, в которой каждый из них был друг для друга отблеском света.