Шакалья добыча

- Женщину, - нравоучительно сказал Табаки, - необходимо ловить. Так повелось издревле. Лэри застонал и закрыл руками уши. ...Дети Расчесок бывают любопытными, особенно когда им не с кем играть. Тогда они исследуют околорасчесочное и принюхиваются к Серому Дому. Он им не нравится, и они уходят - обычно так и есть. Но иногда система дает сбой, особенно если дитя расчесок - подкидыш. Только переехавший, неуспевший пропитаться пылью, восторженно расспрашивающий коренных обитателей о странном Доме и не понимающий, почему не получает ответов. Со временем вопросы перестают оскорблять чужие уши, и расчесочный народ с облегчением вздыхает: унялся чужак, унялась чужачка. У Пальмы (так ее прозвали в семье с незапамятных пор) маловато смирения - она задавала и задавала вопросы, пока наконец с ней вовсе не перестали разговаривать, и уж конечно расчесочники не звали ее в свои игры, не угощали дешевым пивом, и никто не собирался оскорблять себя попытками ухаживаний или предложением вместе перекурить. Расчески и их обитатели просто вычеркнули ее из своей жизни, как и Серый Дом, который так сильно ее интересовал. Пальма ответила им тем же. В комнате четвертой группы витало какое-то нездоровое возбуждение. С самого утра. Генератором возбуждения был Шакал, с горящими глазами он перерывал комнату методично и беспощадно. Шакал переворошил всю обувницу, свои и чужие тайники, поднял каждую подушку, залез под каждую кровать и наконец взорвался: "Где сеть! Я вас спрашиваю, где сеть? Кто уволок ее из комнаты?" Сфинкс скептически кривит губы и советует Шакалу посмотреть вверх. Сеть натянута на потолке. Вечером Лэри, загнанный Шакалом в угол, лезет-таки на шаткую конструкцию из стульев и, рискуя здоровьем, снимает рыболовную. Стая озадачена, но никто не успевает спросить Шакала, зачем оно ему - Табаки вместе с добычей стремительно выкатывается за дверь. Стая делится мнениями, а Слепой уверенно говорит, что сеть нужна, когда кого-то ловят. Приходится удовлетвориться этим. Шакал ездит по двору, то и дело подъезжая к кустам у забора, сеть у него в руках. Он смотрит на кусты, на забор, снова на кусты и с неразборчивым проклятием швыряет сеть на землю. Чуть позже ее подбирает Македонский. Шакал ни с кем не разговаривает до утра, а утром уносится во двор, пропустив завтрак. Сфинкс обескуражен, Мак обо всем догадался, но его никто не спрашивает, и он молчит. Лэри тонко намекает, что с Шакалом что-то не так, несмотря на то, что намек толщиной с бревно, никто не реагирует. Пальма, остроносая, тонконогая, с колтунами в волосах, бродит вокруг Дома. Не так давно ее окончательно изгнали из дворовой компании, кто-то заметил за ней привычку принюхиваться к людям. Теперь она ходит вокруг Дома и высматривает. Принюхивается. Уже неделю рассматривает тех, кто показался во дворе издалека, ей мучительно интересно, как они пахнут и о чем говорят, во что играют и любят ли танцевать, какие у них шутки и любят ли они музыку. Пальма наблюдает уже давно, и ни разу ей не захотелось назвать серодомных – инвалидами, в каком-то смысле они живее ее самой, по крайней мере, ей так кажется. Вчера вечером она увидела странное - горбатый парень стоял снаружи и кормил собак. Так что она стала искать ход и нашла: под кучей листьев оказалась дыра, ведущая туда. Пальма собиралась с духом; уносилась подальше, стоило кому-то выйти во двор, и, убегая, твердила себе, что в следующий раз попробует заговорить со странными жителями Серого Дома, но ноги были быстрее мыслей. Утром Македонский не проснулся. Не встал и к обеду. Руки его были грязными, ноги в земле. - Где Табаки? - мрачно поинтересовался Сфинкс, всего он не знал, но кое о чем догадался. - Оставь, - сказал Слепой, оторвав голову от подушки, дождался кивка от безрукого и упал обратно в объятья Морфея. Курильщик чуть не застонал, настолько ладно все выглядело, будто Слепой – зряч, будто можно услышать кивок, наверняка эта мизансцена была отрепетирована заранее. Наверняка. ...Шакал сидел у края выкопанной Маком ямы и думал. Думал напряженно. Он предусмотрел все, кроме того, что Мустанг не уговорить аккуратно съехать в яму, и, скорее всего, дело кончится сломанной шеей. Можно было просто сползти вниз, оставив коляску, но тогда его быстро найдут и вытащат. Это Табаки не устраивало, так что он развернулся и поехал к Дому. Пальма утром разложила пасьянс. Тот сошелся. Знак был верный. Пальма глубоко вздохнула, оглядела тощую и растрепанную девицу в зеркале, мысленно зачем-то попрощалась с квартирой и окончательно решилась. Она собрала рюкзак, напихав в него нужного и ненужного, оделась в черные вещи; пусть застиранные и из-за этого разных оттенков, но черные. Зачем-то постояла на пороге материнской спальни, вглядываясь в спящее лицо, и выскользнула за дверь. Время пришло, определенно пришло. Во дворе Серого дома никого не было, и Пальма, протолкнув в дыру рюкзак, решительно полезла вслед за ним. На той стороне забора все было иначе, даже воздух. Ошалевшая от собственной наглости, она застыла, рассматривая двор и сам Дом, громадный и даже немного давящий. - ПОПАЛАСЬ! В глаза ей ударил луч света. Пальма отскочила к сетке забора, не удержалась на ногах и упала аккурат на рюкзак; что-то острое, проколовшее брезент рюкзака, заодно прокололо и кожу на бедре, и она взвыла. Самое жуткое, что источник голоса все еще не попадал в поле зрения. - Эй! Ты куда делась! Ты попалась, и теперь моя законная добыча! Голос был сиплый и шел из-под земли, оттуда же бил луч света, сейчас алчно шарящий в пространстве, явно в поисках нее. Пальма на четвереньках поползла вперед и чуть не упала в яму, на дне которой сидел обладатель голоса и фонарика, бивший ярким светом ей в глаза. - Я тебя второй день караулю!.. Парень ( Пальма так и не смогла рассмотреть ) говорил обвиняюще, будто она сама его в эту яму и посадила. - Зачем? - Чтобы поймать, - снисходительно объяснил обладатель простуженного голоса, - теперь вытаскивай меня отсюда. Пальма почему-то послушно протянула руки в чернильную темень, расцвеченную фантомными - в подарок от фонарика- светлячками. Потом она долго вытаскивала охотника, оказавшегося чертовски тяжелым, наверх. И когда наконец Табаки упал на сыроватую траву, Пальма просто рухнула рядом, хватая ртом воздух и пытаясь понять, почему она не сбежала сразу же. - Видишь? - палец ткнул в звездное небо и неестественно писклявый голос произнёс, - это созвездие четвертой группы. Многозначительная пауза. - Это Большая Медведица, - пробурчала Пальма и попробовала подняться. Сил вполне хватило, чтобы сесть. - Неблагодарная леди, как и все леди, - горько заключил Табаки и от разочарования заговорил своим собственным голосом, - я спрятал Мустанг в подвале, я полз сюда по-пластунски, я заставил состайника замаскировать мое убежище досками и травой, я, в конце концов, два дня без воды и еды сидел тут, претерпевая голод и лишения, как Геракл под небесным сводом, как Граф Монте-Кристо в камере. - Чтобы меня поймать? - обескуражено переспросила Пальма. После таких подвигов ей было как-то неудобно вставать и уходить. - А то как же, - фыркнул разобиженный Табаки, - у меня чутье. Я тебя сразу заприметил. Как ты ходишь кругами и что-то вынюхиваешь, высматриваешь... Сложно, знаешь ли, не заметить, когда вокруг твоей территории бродит кто-то с прической как у тебя! Пальма промолчала - крыть было нечем: прическа была пышной, территория чужой, но таинственный охотник, кажется, и не собирался ждать ответа. - И я решил тебя поймать, сетью, но ее оказалось невозможно закрепить, а капкан... - Капкан? - ...Капкан. - Ну, спасибо, что на яме остановился. Пальма попыталась встать, нога пульсировала болью, и штанина, наверное, тоже пропиталась кровью; по крайней мере, она была какой-то слишком сырой. Девушка отошла к забору, потом не выдержала и оглянулась. Темное пятно так и осталось лежать. Пальма вспомнила пасьянс, собралась с духом и спросила: - Ты почему не встаешь? Пятно молчало довольно долго. - А вот нравится мне, - ядовито ответил Табаки, - обожаю полежать на сырой траве, схватить воспаление легких, вот мечта идиота! И ведь сбудется! Мог бы из ямы бы вылез сам. Ответ вышел ядовитым. Но в Шакальей душе накопилось многое: начать с того, что Пальма беспардонно пролезла в его сны, и он весь Дом перевернул в поисках незнакомки из видений, сам перевернул, молча, не желая делиться сновидениями ни с кем. Он расписал стены призывами и чуть не потерял аппетит, а она оказывается из Наружности, хоть по виду и своя. А теперь выходит, что его попытка галантно завязать романтический разговор провалена. Прежнего Шакала такое бы не остановило, но измотанный ожиданием, охотой и сидением в яме Табаки был слаб и обижен на весь мир, особенно на здоровую девушку из мира Расчесок. Пальма сглотнула слюну, дыра в заборе манила предсказуемостью. Она вздохнула. - Ну, ты ведь меня поймал. И должен утащить в логово. Она села рядом с Шакалом. - Меня Пальма зовут. - Шакал. Македонский, невыспавшийся и продрогший, соткал себя из воздуха, прикатил Мустанг, помог Табаки на него взобраться. И исчез. Пальма, опешившая от внезапного его появления, вдруг поняла, что налитое серым небо уже совсем не звездное, что траву можно рассмотреть, а значит и ее охотник теперь тоже доступен взгляду, но отрывать глаза от земли медлила. Македонский, долго смотревший на парочку в окно, потер глаза и принялся будить стаю. - Слушай, Шакал, - выдавила она, - а можно я тебя понюхаю? Я понимаю это странно, но... Ее оборвал вопль. Беспардонно ликующий вопль. Вопль разбудивший Дом. Четвертая высыпала на улицу в почти полном составе: Черный так и продолжил спать, Слепого тоже не смогли добудиться. Табаки искали второй день, и у Сфинкса, разбуженного воем, только к моменту выхода на улицу окончательно оформилась идея, что конкретно сделать с Шакалом. Идея погибла мгновенно, потому что помятый, грязный и очень довольный Табаки встретил стаю с таким видом, будто он облагодетельствовал всех и каждого: - Это Пальма. Я ее поймал! Слышишь, Ложище, поймал, и теперь она моя добыча. И у нее...нога в крови! Табаки разнервничался так, что почти перешел на крик, он заглядывал Пальме в глаза и говорил с ней, словно та умирает: - Я тебя сам перевяжу, ты потерпи, я умею!.. И тут случилось неслыханное. У него закончились слова. Стая обескураженно молчала. Пальма краснела,но не возражала. Шакал пах так, как надо, ей ужасно понравилась его жилетка, уши и вообще, его самое. А все остальное ее не очень интересовало. Когда они гурьбой ввалились в комнату, Слепой, развалившийся на подоконнике, приветственно махнул рукой. Точно репетировал, - подумал Курильщик.