Заря над полем

      К вечеру от реки поднялся туман. Растянулся над лугами тонкой, долгой куделью. Алое солнце ушло за холмы, за старые стога и рощу. Улеглось где-то там, накрылось пепельными облаками, и казалось, что если сейчас побежать туда по росе – увидишь, как оно лежит, круглое, мерцающее, посреди поляны.       От брошенного хутора наползала тьма. Свиристел у дороги сверчок.       Райка послушала – и не выдержала простой, торжественной тишины: вышла к лугу, глянула на туманы и растрёпанную полынь – запела. Её голос, сильный, чуть грубоватый, будто сплетался со старой полынью, дрожал на верхах, как вода у берега речки, долетал до глухого неба и медленно скатывался обратно на луг. Летела зозуля Чэрэз мою хату, Села на калыни Та й стала куваты... Ой, чого ж, зозулы, Чого ж ты куешь? Иль бо ты, зозулы, Добро в мэнэ чуешь?..*       Из палатки высунул голову Серый. Чтоб тебя... Так тихо было, хорошо после жаркого дня – нет. Стоит человек посреди полей и орёт. А чего не орать, если силы есть: на вёслах сегодня, считай, был один Серый. И, как назло, мазь закончилась – нечем лечить растёртые до красных шишек ладони. А Райка знай наяривает, уже другую. Зимував я зиму, зимував я другу, Зимував я в лузи на калыни… **       Про зиму – это она верно. Август закончится, вода в ключевой речке и так не тёплая... а там и дожди. Неуютно будет сплавляться. Надо где-то осесть, найти одежду на зиму, печку устроить...       – Райка, – позвал Серый. Она не слышала: выводила голосом какую-то завитушку. – Райка-а!!       Обернулась.       – А?       – Хорош тоску наводить.       – Ой, да иди...       – Я б пошёл. Некуда.       – Что случилось-то? Стёпушка опять беспокоится?       – Спит твой Стёпушка. Хватит, говорю, вопить.       Райка отмахнулась и побрела к речке. Встала у лодки, высунувшейся на берег, как диковинное шероховатое существо. Ты заря моя, зорюшка, Ранняя заря утренняя... Молодая княгиня Мария Обошла горы зарёю, Вдарила ворота тучею – Пролил силён дождь по двору. Сама поплыла лебедью, Лебёдушкой белою... ***       Это почти речитативом, мелкими и ровными волнами-перекатами.       – Твою дивизию, – пробормотал Серый, выбираясь из палатки. Костёр давно погас, а спичек не так много осталось. Серый отодвинул полешки, разгрёб палкой верхние угли, добираясь до алой сердцевины. Вот она – переливается, будто пульсируя. Он подбросил веток и принялся раздувать огонь.       От запаха древесного дыма сразу захотелось пожевать чего-нибудь, а лучше с чаем. В закопчённом чайнике ещё оставался отвар, который Райка делала – чабрец вперемешку с другой полевой растевухой. Это, пожалуй, единственное, что Райка хорошо умеет – заваривать чаи, душистые, горьковато-неповторимые.       Вот угораздило встретиться. Институтское дитя, в деревне не жила, а туда же…       Райка пошла вдоль реки, напевая уже тихо, переместив звук на связки, отчего он стал мягким и сиплым. Потом умолкла совсем.       Стемнело. Туман раскинулся над водой паутинными мостками. Река негромко лепетала у коряг, и было не различить: водоросли там колышутся или выбрался на охоту скользкий ночной житель.       Вот так, бывало, раньше выезжали с ребятами. Так же тянулись туманы, журчала чёрная вода, пахло костром и холодным ночным небом. Но тогда вдали были огни деревень. Там перебрёхивались сонные собаки, кто-то слушал громкое «тыц-тыц» или заводил дребезжащий двигатель. Проезжали по дальней трассе машины... А сейчас была тишина. И пустые поля.       В темноте подкрадывалось беспокойство. Казалось, не от течения движется осока у берегов. Не туман смутно белеет вон там, среди серых лозин.       Райка смотрела на реку, и тишина начинала давить – навязчиво, неразборчиво нашёптывать что-то тревожное. Как будто говорило само прошлое, голоса всех, кто ушёл так быстро и странно. Эхо мира и войны, чьих-то невыполненных обещаний и непрожитых судеб. Высокий, дрожащий звон. Почему-то подумалось, что звенит оборвавшаяся цепочка истории.       Ещё немного – и расслышишь в тишине слова, полубезумные, печальные, потерявшие смысл. От этого становилось жутко. Пора было возвращаться, но удерживало любопытство – доуслышать, увидеть то, на что закрываешь глаза.       И Райка увидела. Заметила краем глаза движение. В ужасе прикрыла рот ладонью. По противоположному берегу на фоне неба шла горбатая тень. Шла беззвучно. Она напоминала человеческую, только была намного выше, ссутуленная и – почудилось Райке – с длинными, свисающими как плети руками. Тень медленно проплыла среди тёмных зарослей, не повернув головы, и скрылась за ними.       Райка проморгалась. Сердце колотилось часто-часто; казалось, его слышно на том берегу. Мысли кружились, как мошки у фонарика. Райка боялась двинуться, пошуршать травой.       Наконец свистопляска в груди поутихла. Ну же, посмотри внимательно. Там просвет между ивами. Их ветки еле заметно колышутся: ветер. А в просвете – край горбатого облака. С перепугу сложишь чёрт знает чего. Да и не разглядишь отсюда в темноте ничьих рук...       «Если в дверь стучатся брюки...» – Райка тихонько хмыкнула. Не хотелось поворачиваться спиной к тому, что скрыл другой берег, но не стоять же здесь в одиночестве.       Серый поддел палочкой картофелину и аккуратно перекатил на другой бок, подальше от огня. Услышав шаги, поднял голову.       – Напелась?       – Там... ходит там кто-то, – Райка присела у костра, зябко поёжилась.       – На. Эта испеклась вроде.       – Говорю, видела кого-то. На том берегу. Тихо-тихо шёл, высокий, кривой...       – Ага, в простыне и гремел цепями. Хватит накручивать. Одни мы тут. Сегодня одни, вчера. И состаримся в одиночестве, и помрём тоже.       Серый поворошил угли и промолвил:       – Не станет никто по кустам ховаться, делить теперь нечего. Прибегут, как ты, с распростёртыми.       – Как будто сам не бежал...       От костра отлетела одинокая искра.       – Может, за сто километров полно людей. Просто сюда не идут: боятся.       – Чего им бояться?       – Последствий. Сам говорил, что они не изучены...       – А ты веришь?       Слишком явно разливалась по лугам безлюдная тишина. Были бы там, за горизонтами, люди – не молчали бы радиостанции. Хоть однажды бы в чистом небе пролетел самолёт.       – Что с ними стало?       – Опять двадцать пять, – Серый укусил картофелину.       – Ты сказал, что это было оружие. Но ведь наугад сказал? Просто чтобы себе объяснить.       – Может быть. – С Серым всегда так: то ли шутит невесело, то ли врёт и сам верит; а может, выдаёт обрывочную, злую правду. Говорит, что воевал. А где, с кем… ведь совсем ещё мальчишка.       – Мне ж не докладывают. Видел, что и ты. Накатило, задрожало... Здания остались, вещи их... Солнце светило; ветром пакет какой-то гнало. А я стоял и ждал, когда исчезну сам. Долго стоял... Наверно, они не почувствовали.       – А мне кажется, их забрали, – Райка опять не могла согреться, всё водила руками над угольем. – Одежда ведь тоже исчезла, которая на них… А в магазинах осталась. И пожаров нет, машин перевёрнутых – ни одной. Если бы просто погибли – представляешь, что бы началось?       – Умная больно, – буркнул Серый, ложась на куртку.       – В городе ни собак, ни крыс. Тараканов – и тех нет. А здесь сверчки, ящерицы, рыба вон в реке... только то, что не может нам навредить.       – Ага. И комары.       Райка обхватила руками колени, положив на них подбородок. В глазах отражался огонь.       Серый как-то рассказывал, что во время болевого шока самой боли не чувствуешь. Может, врал.       ...Она тогда впервые разбила стекло. Нашла обломок кирпича и разбила. Витрина расплескалась, по ней побежали трещины, но осыпаться полностью стекло не хотело. Пришлось идти во дворы, брать штырёк от лопаты и добивать, откалывать острые края. Сигнализация, захлёбываясь, добросовестно вопила. Но брошенные машины по-прежнему глупо скалились, а на проезжей части тихо качались тонкие одуванчиковые стебли.       – Кто-то хотел нас троих изучить...       Серый дремал. Всё это было старо и придумано в куче книжек. Не пылает кругом, АЭС не взрываются – и хорошо. А перевёрнутые машины он кое-где видел. Опоздали, может, к эвакуации.       Брезент у входа в палатку зашуршал. Вылез, жмурясь от костра, взъерошенный Стёпушка.       – Иди сюда, хороший. Выспался? – заулыбалась Райка.       – Кы-ы...       – Картошечка, да. Садись.       Серый тихонько сплюнул. Сколько проблем с этим кренделем – а она ещё и сюсюкает... Хотя, может, так она прикрывает свою боязнь.       Стёпушка подбрёл к костру и уселся прямо на землю. Высокий, весь какой-то удлинённый и нескладный. Трудно сказать, сколько ему лет: щетина не растёт, а волосы на голове редкие, как будто Стёпушка уже начал лысеть. Он взял обеими руками чищеную картошку и стал запихивать в рот.       Стёпушку они встретили возле реки. Колобродил в кустах так, что за версту было слышно, и болтал про какую-то «забиваку». Наверно, колышек искал, чтобы строить шалаш. Серый его поначалу и прозвал Забивакой, но Райка переделала в Стёпку.       Встретив его, оба почему-то почувствовали: круг замкнулся. Звенья собраны, некого больше искать.       Первые ночи, ещё до Стёпушки, они дежурили. Потом устали и отказались. Водить машину никто не умел, а пешком тащить на себе скарб приятного было мало. Тогда Серый и вспомнил о старом причале.       Они почти не говорили о прошлом. У каждого оно было своё и вряд ли имело отношение к изгибам реки, стрёкоту кузнечиков и шелесту ветра в колосьях. Была странная неуслышанная правда в этих колосьях, в том, как скатывались капли дождя с листьев мать-и-мачехи.       Райка лежала, накрывшись спальником, и глядела в сетчатое оконце палатки. Там покачивалась тёмная ветка в сером небе. Тишина снаружи снова навевала тревогу. Невольно подумалось: а далеко ли отсюда мост или брод?..       Слева дышал Серый. Тоже не спал: было слышно, как смежаются и раскрываются веки. Поодаль, за рюкзаками, прихрапывал Стёпушка.       – Ты правда на войне был?       – Был.       – И людей убивал?       – Да.       – Наших? Или вот его?.. – Райка взглянула в темноте на Стёпушку.       – Всяких. Своих.       – И много?       – Руки в крови по локоть.       – Да врёшь ведь. Дома в стрелялки рубился.       – Вру. Спи уже, хватит мозг выносить.       Она лежала неподвижно, согревшаяся и на что-то сердитая. Странная у них семья. Не то братья с сестрой, не то давно разругавшаяся пара.       Серый подумал и, протянув руку, молча подгрёб к себе Райку. Уткнулся лицом куда-то за ухо.       – Одурел, что ли? Тут же Стё...       – Стёпа дрыхнет, как Т-34.       – Отвянь, сказала, – Райка выпросталась из-под руки, отпихнула его и уползла к рюкзакам. – Ещё родить в чистом поле не хватало.       – А мы можем...       – Вот нашло. Завтра вставать рано. Были вы извращенцами и остались, – она повозилась в темноте и затихла. Задышала ровно: уснула.       Серый вслушивался в ночь. Журчит вода у гнилых коряг. Видимо, старая бобровая плотина.       Вдруг Серый насторожился. Мирный, привычный когда-то звук – далеко-далеко залаяла, подвывая, собака.       Может, прошлой ночью он бы и вылез из палатки, посвистел... Но сейчас лишь порылся в углу, где стояла посуда, нашарил нож и положил рядом с собой.       Лай больше не повторялся.       Серый стал постепенно забываться: тело теряло чувствительность, растворяясь в уютной темноте; ночные шорохи сплетались с воспоминаниями и фантазией; хвостатые звёзды перед глазами превращались в силуэты людей, слышалось эхо взрывов и свист, сбивающий листья. Всё это складывалось в путаный, рваный сюжет. Встряла то ли в памяти, то ли во сне одна сцена: раненый человек беззвучно раскрывал рот на земле. Было в молчаливом крике что-то безумное и тоскливое, как в волчьем вое...       Этот крик разбудил его. Серый сел, хлопая в темноте глазами, толкнулся лбом в брезент.       Орал Стёпка. Без слов, горько, с подскуливанием.       – Стёпушка-а... – всхлипнула Райка. – Успокойся...       – А ну прекратить концерт! Сейчас обоих к речке спать отправлю, – Серый нашёл наконец фонарик, включил. Стёпушка повернулся на свет захлюпанным лицом, зажмурился. Орать перестал, только подрагивал.       – Кошмар приснился, что ли? Услышал что-нибудь?       – Не зна-а...       – Может, у тебя болит что? – засуетилась Райка, разворачивая его к себе. – Ты скажи, не стесняйся...       – Ещё поцелуйтесь, – процедил Серый, укладываясь обратно. – У него каждый раз: если ночью проснётся – орёт. Моцион. Дети – они такие.       – Циник... Совести в тебе нет.       Серый покивал и закрыл глаза. Стёпушка опять угнездился в своём углу, носом во влажную стену. Райка погасила фонарь. Некоторое время молчали.       – Ты спишь, Серый?       – Да.       – Расскажи что-нибудь.       Он усмехнулся.       – Ну слушай. Удары сердца твердят мне, что я не убит. Сквозь обожженные веки я вижу рассвет. Я открываю глаза – надо мною стоит Великий ужас, которому имени нет...       Райка слушала, почти касаясь головой его плеча. За стенками палатки начинался короткий ночной дождь. Они пришли, как лавина, как черный поток, Они нас просто смели и втоптали нас в грязь. Все наши стяги и вымпелы вбиты в песок. Они разрушили все, они убили всех нас...       Шёпот Серого был твёрдым, скорым и чётким. И можно тихо сползти по горелой стерне, И, у реки срезав лодку, пытаться бежать, И быть единственным выжившим в этой войне... Но я плюю им в лицо. Я говорю себе: «Встать!»       Сквозило торжественное, заговорщическое воодушевление в его шёпоте. ...И я трублю в свой расколотый рог боевой, Я поднимаю в атаку погибшую рать. И я кричу им: «Вперёд!», я кричу им: «За мной!..» [*]       – Хватит, – тихо сказала Райка.       – Чего, не понравилось?       – Никаких «их» не было, только мы и наша погань. Она всё уничтожила. Сами с собой воюем.       – Вот как...       Райка вдруг поняла, кого видела на том берегу. Собственный страх она видела.       – Давай спать.       Двое лежали рядом. Тихо накрапывал дождь, а утро было, напротив, ясным.

* * *

      Они возвращались по лугам из недолгой разведки, неся полупустую сумку. Стрекотали под солнцем кузнечики. Спина у кузнечика в августе чешется, что ли, – он трёт быстро-быстро лапками по крыльям и стрекочет. Пахло шалфеем и растёртой между пальцев полынью.       – Иди глянь, – Серый указал на заросший травой бугорок.       – Ну, гусеница от трактора. И что?       – Не от трактора, а от танка. Звенья видишь какие.       – Ржавые.       А кузнечики заливались.       На бугорке сквозь металлические сочленения прорастали низенькие стебли, похожие на укроп. Высокими они не бывают, цветут желтоватыми пуговками. Обычно у дороги, на обочинах, а тут...       – Ерунду говоришь какую-то. Не наигрался.       Райка смотрела, как тянутся за горизонт кучевые облака. Донца у них плоские, и кажется, что облака ползут по невидимому стеклу.       Серый шарился в траве у бугорка. Вот охота ему... Ведь всё, что нужно, на заброшенном хуторе уже взяли. Пора в путь, пока солнце не высоко.       – Оп-паньки. Что нашёл...       – Двигатель от подводной лодки?       Серый, усмехаясь, поднял руку. Ярко блеснуло отсветом лезвие. Прищурился.       – Ну нож. Своих мало, что ли?       У них было два хороших ножа – резать рыбу и очинять колышки.       – Это не просто нож. «Ка-бар» называется. Боевой и не наш. Такие в степи не валяются.       – Дай, – Райка взялась за рукоять, повертела, подержала на ладони. Солнце сверкнуло на чуть загнутом кончике светлой каплей. – А по-моему, на штык-нож похож. Только странно, что новый.       – Да-а... тяжко с бабами.       – Выкинь ты его. Ещё таскать с собой.       Солнце греет отрешённо и ласково, теплом заливает луга, по-прежнему пахнет травами. Но здесь неспокойно. Видения ночные, теперь этот нож... Сейчас вернёмся, палатку смотаем и поплывём.       Серый, однако, не торопился. Сидел со своей находкой, как заворожённый. Вроде Стёпушки, когда тот найдёт какую-нибудь бутылку, лупит ей по воде, радуется и показывает – «Гля, гля...»       – Вот прямой хват, – чистое лезвие смотрит вверх, рука сжата, аж костяшки побелели. – А это обратный...       От того, как умилённо Серый игрался с ножом, стало не по себе.       – Пошли, бесноватый. На обычных покажешь.       – А бить знаешь как?       – Кого?       – Врага.       – Тебя, что ли? Когда шарики за ролики заедут?       – Да хоть бы и меня, – Серый глянул вдаль, вздрогнул и уже не улыбался. Воткнул нож в землю. – Пойдём. Ну его.       Двое шли мимо ольховой рощи, задевая уже почти сухие лохмы конского щавеля. Щавель тихонько звенел.       – Стёпушка сегодня шебутной какой-то. Может, надо было его с собой взять?       – У тебя другие темы есть вообще? Не случится с этой колодой ничего. Главное, чтобы на палатку не мочился, как тогда.       Райке захотелось ударить Серого. Не от обиды за Стёпку и даже не оттого, что не слушал её никогда. «Не вопи, не хнычь, не умничай, ага, как же...» Просто в размеренных движениях Серого, в его усмешке всегда было странное, зловещее торжество. Может, те обрывочные кровавые бредни, которые он рассказывал, – правда?       Вины он не чувствует. Скорее – скучает по тем временам, когда у него была цель. Интересно, а пощадил бы Райку?.. Колко и холодно от его взгляда.       Шрам у него на груди небольшой, как крестик. Сначала говорил – стреляный; потом забыл и обмолвился, что в ножевой драке... Райка в шрамах не разбиралась, да и ловить на слове не хотела.       А может, цели своей он добился? Ему привольно и хорошо в безлюдье. Все луга и зори, рыба в реке, дома и покинутые вещи – его. И двое, которые следуют за ним безоговорочно. Бухтят, жалуются, но замолкают, когда он прикрикнет.       Солнечный свет в глазах Райки словно тускнел. Поднималась глухая, затаённая ярость.       Кто он такой-то? Почему рядом с ним страшно? Иногда так, что не хочется рассматривать в костровых отсветах его лицо.       Лёгким ветерком пробежало по траве: «Враг...» Повеяло в лицо с горизонта: «Враг он». Разлилось в луговом звоне, отдаётся в ушах, в мозгу – почему раньше-то в голову не пришло? – «враг».       Война не окончена, пока под твоим кровом тот, кто виновен. Виновен, что нет ясноглазой подруги Светы. Что не ждёт в соседнем городе бездетная, нервная тётка, не кидается печь пирог с вишнями. Что толстый редактор не возится в стопках макулатуры, не ратует, раздувая щёки, за каждый знак... Виновен, что не о ком беспокоиться; что разметалось по луговым ветрам всё, бывшее Райкиной жизнью. Даже те, кто хранил вековечные песни. А он жив и идёт, стаптывая шалфей.       Всё это высветилось внезапно, как отблеск на лезвии.       – Рай, ты куда?       – Куда надо, – огрызнулась она, направляясь к кустам.       – Со страху, что ли? – хохотнул вслед Серый. Чувствует.       Райка влезла в заросли и некоторое время смотрела, как он неспешно удаляется к берегу. Потом продралась через ветки в обратную сторону, оглянулась ещё раз и бросилась к бугорку. Подбежала, запыхавшись, путаясь в травах.       Нож словно ждал её. Покорно и удобно лёг в руку, увесистый, новый. Куда б его спрятать... ещё напорешься... Примотала бечевкой к поясу наискось, вроде шпаги, обвязалась поверху курткой – как будто ей жарко. Неуклюже, конечно, но незаметно.       Скорым шагом она направилась в лагерь. Солнце ползло к зениту.       – Чтоб тебя!.. – услышала Райка, подходя к берегу. – Макака бесхвостая! – и жалобное мычание Стёпушки. Из прибрежных кустов показался Серый, вытряхивая на ходу спальник.       Оказывается, устав их ждать, Стёпа решил порыбачить. Как это делается, он знал хорошо. Вот только земля у реки после дождя была сырая. Поэтому Стёпушка, недолго думая, вытащил из палатки и подостлал под себя новёхонький спальник Серого, чистой изнаночной стороной на топкую землю. Ещё и свесил край в цепкие колючки. А Серый любил чистоту и размеренность.       – Руки пообрывать, – он досадливо отпихнул крутившегося тут же Стёпушку.       – Не смей, – глухо сказала Райка.       – Что?       – Не смей. Говорить. И трогать его не смей.       Она стояла на возвышении, спиной к солнцу – растрёпанная и строгая. Штаны заправлены в ботинки, подпоясана курткой... смешная девка.       – Так, давай коврики скатывай и в лодку неси. Очертенеешь с вами.       – Сам отнесёшь.       – Не понял, – Серый поднялся с корточек. – Бунт на корабле?       – Ударить решил? – голос Райки был ледяным. Серый и вправду хотел если не отлупить их обоих, то объяснить жёстко и доходчиво, что хватит дурить. Но осёкся.       В правой руке Райки холодно блеснуло.       – А-а, – понимающе кивнул Серый. – «Брось, – говорит, – от греха подальше...» Вот оно, значит, эхо войны. А чего ж не в спину? – Он выжидающе перемялся с ноги на ногу.       – Стой, не двигайся!       – Боишься – не попадёшь? В живот можно. Или под кадык. В сердце-то, конечно, сноровка нужна...       Райка скользнула глазами в сторону: где Стёпа. Ходит возле палатки, ловит что-то в траве.       – А не боишься, – Серый снова ухмыльнулся, щурясь от солнца, – что я потом тебя вместе с Забивакой твоим?.. И будут два призрака у реки шататься. А, Райка?       – Тварь, – выдохнула Райка и кинулась. Ударила с размаху, из-за головы, сверху вниз... Серый перехватил её руку и мёртво сжал, выворачивая. Райка дёрнулась раз, другой, стукнула его по плечу и разомкнула пальцы.       – Наигралась? – Серый отступил на шаг. Уже не ухмылялся. Рука чуть согнута в локте, нож на уровне бедра, остриём вверх. Как там – прямой хват?.. И шагнул к Райке. Она даже не отступила.       Взгляд у него был... наверно, такие глаза у пискливых и наглых из подворотен, которые за кошелёк горло перегрызут. Даже нет... виделось в этом взгляде, как за рекой горят хаты. Слышатся взрывы и хриплый крик.       И вдруг Серый согнулся, поник всем телом. В глазах промелькнуло странное и погасло – ушло, вытекло через пальцы, отползло от него, схлынуло. Рука опустилась совсем, пальцы беспорядочно теребили рукоятку.       Накатил не страх, не отчаяние, не злость, а как будто ведро воды на голову вылили: что ж это с нами творится?..       Серый отвернулся, поглядел на реку. Там золотилась мелкими лодочками зыбь.       – На, – хрипло выдавил он, протягивая нож. – Возьми и выкинь. Только чтобы я видел.       Райка осторожно, как хрупкую, непонятную вещь, приняла, посмотрела на Серого, на его вдруг осунувшееся лицо. А потом зашвырнула нож в реку. Он плюхнулся где-то в камышах.       – Мазила, – фыркнул без улыбки Серый и пошёл сворачивать палатку. Постояв немного, Райка потянулась за ним.       Собирались молча.

* * *

      – Стёпка! Стё-о-опка-а! Иди сюда, дуралей, вылезай!..       Его нигде не было. Десять минут назад тут крутился, а как отплывать – будто канул.       – Может, поиграть решил?       – Ага. После такого махача я б тоже в прятки играл.       – Стёпушка! Эй! Не бойся, мы баловались!       – Пошли по кустам. Небось опять рыбу ловит.       Разделяться не стали. На рыбачьих местах, ещё натоптанных, с покосившимися мостками, Стёпушки тоже не было.       – Не утонул же он. Хоть дурак, а в одежде не купается. Если бы случайно бултыхнулся – тут у берега везде по колено...       Солнце трепетало на листьях. Вода говорила часто-часто о чём-то житейском и светлом, и не верилось, что здесь, сейчас ещё может остаться зло.       Наваливалась усталость. Не хотелось куда-то грести.       – Да здесь он где-нибудь. Может, до ветру человек отошёл. И заснул под кустиком. Подождём – вернётся.       У осоки сидели стрекозы. Синие, со звенящими тонкими крыльями. Раньше стрекоз здесь не было... Вдруг подумалось: а может, всё возвращается? Просто люди, их заботы, любови и горести на миг перестали существовать, чтобы земля отдохнула и сами они отдохнули. Потом жизнь потечёт привычными перекатами.       Серый, чтобы не задремать, тронул веткой кромку воды. Задрожала, пошла кругами, спугнув одну стрекозу.       – Райка.       – Что там?       Она тихо подошла сзади, присела на корточки. И почему-то обняла его, уткнувшись в куртку.       – Задабриваешь? Да не трясись, резать не буду. Толку от вас никакого; хотел бы – давно всех порешил.       Она отпрянула.       – Сумасшедший дом, – вздохнул Серый, обнимая её почти грубо, зарываясь лицом в растрёпанные, когда-то коротко стриженные волосы, царапая щетиной щёку.       Ветер стряхнул с лозин то ли невысохший дождь, то ли сок, которым они вечно плачут.       – Вон ты где, – обрадовалась Райка, завидев знакомую нескладную спину на песчаной косе, по ту сторону камышей. Далеко забрался. Стёпушка коротко обернулся, скривил губы в улыбку и вновь наклонился к чему-то, что он там строил в песке.       Райка разулась и побрела к нему по отмели. А Стёпушка сидел себе с отрешённой улыбкой, расставив ноги. Наверняка слышал, как его кликали на всю речку, но жаль было отрываться.       – Ты обиделся, да? Серый – он не хотел, – говорила Райка, подходя ближе и заглядывая: что он всё-таки лепит так увлечённо. – Он хороший. Просто мы все иногда... Стёпа, ты... Что ты сделал?!       Она закричала. Разом вернулся весь страх, скрытый и явный.       На песке перед Стёпушкой лежала ящерица. Обычная, довольно крупная, коричневой окраски с двумя полосками на спине. И без хвоста: видно, отбросила, пока ловил. Ящерица была мёртвая. Точнее, убитая – аккуратно зарезанная ножом. А в руке у Стёпки...       – Так, – Серый в три прыжка очутился возле них. – Что опять за?.. Ё моё...       Он совершенно спокойно ухватил Стёпку за грудки, рывком поднял. Нож выпал из стёпушкиных рук и вонзился в песок.       – Нашёл, значит? В камышах? – Серый ростом был ниже Стёпки, и Стёпка болтался сейчас на полусогнутых. Мыкнул в ответ что-то совсем непонятное.       – Значит, так. Если ещё раз. Вот этой штукой, – Серый ткнул мокрым ботинком нож, – порежешь кого-нибудь... ящерицу или другого кого... Я тебя... – он сжал губы, уставясь в стёпушкины прозрачно-васильковые глаза, прямо в душу, в мозг. – Больше не встанешь тогда, понял? Здесь будешь лежать. Ни Райки тебе, ни костра, ни харчей – вот тут в камышах положу. Понял?       – По... понял.       Серый отпустил его, и Стёпушка рухнул, как полотняный мешок с костями.       – Убивать можно только рыбу. Усёк?       Стёпушка обречённо кивнул. И искоса взглянул на Райку. Она отвернулась.       Серый, посчитав, что воспитательный момент окончен, сел на корягу, вытряхнул из ботинок песок. Потом подобрал нож и, прицелившись, забросил к плотине, на глубину. Лезвие вошло в воду почти без брызг, сверкнув, как рыбёшка.       – Если опять всплывёт – скажете. Будем библиотеку искать. Заклинания читать от нечистой силы, – Серый невесело усмехнулся.       А всё-таки с ним спокойней, невольно подумалось Райке.       Он отметил про себя, что ножи и шилья теперь надо прятать. Сколько же им ещё... Этот враг, которого не увидишь в прицел, шагов которого не услышишь – опаснее, чем он, не бывает.       Серый посмотрел сквозь своё отражение. Но на мелкоте был виден только контур; в нём песчаное дно, створка ракушки и малёк. Враг на время затаился.       Всю дорогу к лодке, а на лодке – до заросшей кувшинками излучины, а от излучины – до меловых расписных берегов Стёпушка молчал. По болезненно-открытому лицу было видно: тоже о чём-то думал.       День, вопреки ожиданиям, выдался совсем не жарким. Шли и шли добрые, вальяжные, пухлощёкие облака. Равнодушные, как обычно. Но в их пути было что-то более глубинное и осмысленное, чем бесконечная круговерть вод.       – Райка, поиграй, а.       Над рекой снова тянулись туманные тропки. Догорал костёр, остывало в лесах солнце, покрываясь ночной золой.       Стёпушка выплакался и затих – видно, додумал свою путаную, невысказанную думу.       А Серый размышлял о собаке. Которую зря тогда не позвал. Может, одичала, конечно, – шарахнулась бы и отправилась дальше ловить полёвок. А может, признала бы родственную бродячую душу.       Райка пела. Голос и вправду играл, аукаясь в рощах, гукая, как зозуля весной, звенел в луговых колосьях. Травка подкошёна, Да и толькя ёна сподвалёна – В поле травка сохня, Сохня, сподсыхая. Да всё пылию, Пылью пошибая. Без поры ёна, Безо время... ***       Высыпали звёзды. Тихо сохли травы, падали семена. Каждому верилось, что когда-нибудь всё войдёт в своё русло. Только вот русло это у каждого...       Далеко-далеко на востоке рождалась заря.