Танцовщицы

Париж. В этом пропахшем духами и отбросами городе так легко потерять рассудок. А потом попробуй найти его. Здесь все противоречиво и все неправда. Реальность не имеет никакого значения, она ломается на части и растворяется в сигаретном дыму декаданса. Впрочем, мне все равно. Я, сияющая и такая невыносимо желанная, порхаю с вечеринки на вечеринку, как диковинная птица, которая - вот же сидит в руках и ты даже запрешь ее в золотую клетку, но, черт возьми, почему, почему тебя не покидает ощущение, что это ты в клетке, а она на свободе и делает с тобой все, что захочет. В Париже я познакомилась с Натали Клиффорд, известной собирательницей светских знаменитостей. Беспечная, как всякий поэт, прекрасная, как античная статуя, она все же умела быть жесткой и отличалась нетерпимостью к мужскому шовинизму. Она пригласила меня исполнить роль Королевы Ипполиты, хотя ее саму часто называли современной Амазонкой. В замке Клиффорд были устроены сцена и небольшой зрительный зал. Я выезжала верхом на наряженной белой лошади без седла. Ее жесткий хребет так сильно давил мне на промежность, а мышцы так ритмично перекатывались подо мной, что только усилием воли я сохраняла прямую осанку и приветливую улыбку. Я легко спрыгнула на сцену, едва коснувшись пола тонкими открытыми сандалиями, и по залу прокатился возбужденный ропот. Не удивительно. Мое восхитительное тело было почти обнажено. Белую грудь стягивал слишком тугой лиф, покрытый тонкими металлическими пластинами, а на талии едва держалась узкая юбка, от нижнего края которой бахромой расходились полосы золотой ткани, отчего я и вправду походила на предводительницу племени воинственных женщин. То дерзкая, то нежная, я двигалась плавно, изгибалась в порыве вдохновения, звеня браслетами на запястьях и лодыжках, в прыжке высоко поднимала ноги, а потом падала вниз. А руки, как змеи, скользили по животу и ниже, по внутренней стороне бедер, доводя до исступления моих зрителей. Я хотела, чтобы мой танец заставлял и тело, и душу человека, все его природное существо стремиться куда-то ввысь, вглубь. И кем бы я была, если бы не добивалась этого! Уж явно не великолепной Матой Хари, жемчужиной любого торжества. Сквозь приспущенные, слишком густо намазанные тушью, ресницы я видела, как бледные мужчины протирают лица платками, не зная, куда деть похотливые взгляды. Их женщины были недовольны и тянули пухлыми руками за собой. Но греческая музыка уносила меня далеко отсюда, на уединенный остров, где прекрасная Сапфо воспевала любовь, где нет ничего, кроме совершенства женственности. Словно ожившая муза, Натали Клиффорд что-то шептала своей любовнице, целуя ее, запутываясь пальцами в светлых кукольных кудрях, а стройная девушка, смеясь, запрокидывала голову, прижимая к себе свою богиню. Когда мой номер закончился, зал привычно взорвался аплодисментами. К моим ногам летели огромные букеты цветов, и я еще долго кланялась, а после, взбудораженная, взволнованная своим новым успехом, убежала в артистическую комнату. Она сидела перед зеркалом, торопливо вдыхая дорожки кокаина, выложенные на тыльной стороне ладони. Босая, в длинной белой тунике, под хлопковой полупрозрачностью которой так легко можно угадать очертания соблазнительного тела. Американская дива. Айседора Дункан. Нас часто сравнивали в газетах, но как можно сравнивать игру в любовь с настоящей страстью? Она олицетворяла собой всю болезненную расслабленность современной интеллигенции. Была худощава, бледна, и в глазах ее сохранился отпечаток то ли великого знания, то ли великой печали. – Бедняжка! – с притворным участием проговорила американка, заметив меня в зеркале.- Перепутала сцену с дешевым борделем. – Иной раз в постели с хорошим любовником лучше, чем на торжественном приеме. А ты. – я склонилась над ней так близко, что касалась щекой ее затылка, в ноздри ударил резкий запах лака для волос. -ты просто завидуешь. – откашлялась я, смаргивая неожиданно брызнувшие слезы. Айседора вскочила со стула, развернулась спиной к зеркалу, опираясь ладонями о край стола, и, прожигая меня гневным взглядом, прошипела. – Чему завидовать? Твоей распущенности и бесстыдству?! – над верхней губой блестел бисер пота, смешанный с белым порошком. Подскочив к ней, я усадила ее на стол и буквально впечатала губы в ее приоткрытый рот, сдавливая ее узкие плечи. Она попыталась отпихнуть меня, судорожно смазывая с губ мой поцелуй вместе помадой, но я крепко сжала ее запястья и надавала животом на колени так, что она не могла пошевелиться. Хищно улыбнулась своему отражению. – Пусти! Пусти меня... шлюха! – как яростно пылали ее глаза, как дрожали тонкие брови, собираясь в недовольную складку. Я навалилась на нее, целуя шею, плечи, проводила языком по ее ключицам под круглым вырезом туники. Сминала ладонями тонкую ткань на ее сочной груди, еще не знавшей материнства. Мне нестерпимо хотелось проверить эту ханжу на прочность так называемых моральных принципов. Я дернула ее на себя и бросила на стоявшую неподалеку софу, наваливаясь на нее всем телом. Ах, как она изогнулась, как отчаянно сжала ноги. Я язвительно усмехнулась, надавливая ей на плечи. – Где твои хорошие манеры, девочка? Я провела ярко-красным ногтем по ее лицу. Ей не было больно, но она так истошно завопила, что мне пришлось заглушить ее крик маленькой диванной подушкой. Она била меня пятками в поясницу, царапалась и случайно разорвала веревки моего сценического наряда: две позолоченные чаши упали ей на живот. Я облегченно вздохнула, сбрасывая ненужный лифчик на пол. Ничто большее не стесняло, не сдерживало мою свободолюбивую грудь. – Какая ты дерзкая! – Я медленно облизала кончиком языка свои губы. Айседора мычала что-то, задыхаясь. Я убрала подушку и с новой силой набросилась на свою пленницу. Задрала наверх ее тунику, стянула ее ажурное нижнее белье. Укрощая строптивую, я упивалась ее ненавистью. Она, наверное, хотела убить меня, разодрать на части. Я пыталась целовать ее – она кусала мои губы. До боли сдавливала мои руки. Ее злость возбуждала меня еще сильнее, я сходила с ума. Горошины пота катились по позвоночнику. Я хотела ее, хотела, чтобы она стала частью моего тела, его физическим продолжением. – Айседора! – страстно шептала я, стараясь вложить в каждый звук ее имени все одолевающее меня безумие. Я перебралась вниз и, с усилием раздвинув ее ноги, опустив голову, я коснулась языком клитора моей упрямой Евы. Наверное, запретный плод обладал таким же солоноватым привкусом. Я проникала в нее все глубже, хотя, конечно, мой язык не такой замечательный орган, как твердый член какого-нибудь Себастьяна, моего клиента в доме Мадам Ред. Но я вспомнила все уроки лесбийской любви, которые мне дали в монастыре. (Ах, Генриета. Моя милая девочка. Что это было за время. Беззаботное, счастливое, где под религиозной невинностью скрывалась неудержимая фантазия юных нимфоманок). Айседора вопила, пытаясь раздавить бедрами мою голову, но я крепко упиралась в ее колени. Тело ее конвульсивно дергалось, она закусывала губы, скрывая свое такое естественное удовольствие. Теперь она сопротивлялась не только мне, но и самой себе. Она часто дышала, отодвигаясь назад, проклинала меня самыми страшными проклятьями, вцепилась в мои волосы, перебирая пальцами вплетенные в них нитки с белым жемчугом. В какой-то момент ее старательно подавляемое желание достигло наконец точки невозврвата, и она уже просто не могла с ним бороться. И она сдалась. Я почувствовала это, когда она вдруг немного приподнимала таз, подложив диванную подушку себе под поясницу. Я стала целовать ее мягкий живот, оставляя на прохладной коже блестки от грима, она схватила меня за запястье и притянула к себе. Я послушно скользнула пальцами во влажную глубину ее тела. Она нежно вздрагивала от каждого моего движения. Гладила меня по спине. Я обвела кончиком языка ее сосок, слегка сжав его зубами. Я сосала ее грудь, как ребенок, а она целовала меня в макушку. – Мисс Дункан, сейчас ваш выход. – В комнату ворвался паренек лет восемнадцати и застыл, увидев наше приватное выступление. Бедный мальчик. Как он весь покраснел, съезжился, инстинктивно потянулся разом вспотевшей ладошкой к ширинке, расстегнул ее, и, засунув руку в трусы, стал суетливо натирать свой задорно торчащий член. – Вообще-то надо стучаться прежде, чем заходить... Айседора не дала мне отчитать смущенного официантика. – Прошу тебя, не останавливайся. Она обхватила меня руками и ногами, нетерпеливо прижимая к себе. Я целовала ее грудь, плечи, шею, почти не обращая внимания на яростно онанирующего у двери подростка. Точнее, это добавляло острот ощущениям. Я была на вершине восторга, на вершине счастья. И мне было предельно безразлично, что происходит вокруг меня. Перед глазами все плыло. В такие моменты мне кажется, что меня озаряет свет восточной мудрости, которую нельзя познать в одиночку. Больше не было ничего, кроме меня и моей нимфы, вдруг тонко застонавшей в моих объятьях. Она выгнулась мне навстречу и расслабленно упала на диван. В порыве экстаза я жадно поцеловала ее тонкие руки, слезла с нее. По-детски вскрикнул наш случайный зритель, забрызгивая форменные брюки белыми каплями спермы. – Занятная вышла импровизация. – я поцеловала Айседору в ухо. – Да. – нежно улыбнулась она, поправляя свою тунику. Через пару минут она уже танцевала на сцене. И я уверена, это было лучшее ее выступление, не считая, конечно, репетиции в гримерной.