Попался, волчишка!

Стайлз: Напиши что-нибудь, чтобы излить свой негатив. Айзек: Я избавлюсь от негатива, убив ее. Потому что сочиняю я фигово. На диване. В обнимку. Снова. Под белый шум на экране телевизора. Что ж... Не могу сказать, что мне нравится такой расклад в выборе ребенка, но это его жизнь, а для меня важнее, чтобы он был счастлив. Выключаю чертов ящик и достаю из шкафа плед, разворачивая его на ходу. Об оборотнях я пока что знаю не так уж и много, но про повышенную температуру запомнил. Ребенку сейчас вряд ли холодно, но кто согреет волка? Мальчишка предсказуемо вскидывается, напрягается, смотрит настороженно и открывает рот. Прикладываю палец к своим губам и качаю головой. Он смаргивает и хмурится, пока я расправляю плед, укрывая обоих подростков. Сын ворчит что-то во сне, совершенно невнятное, даже не пытаюсь прислушаться. Я бы свихнулся еще в тот год, когда он только начал говорить, если бы слушал и понимал все. Не быть мне отцом года... да и ладно. Рука сама тянется примять всклокоченные кудри на затылке волчонка; уголок рта мальчишки дергается, он расслабляется и уползает под плед по самую макушку, жмется к сыну, который снова что-то бухтит. Невольно усмехаюсь и качаю головой. Теперь я знаю, откуда у волчонка эта страсть к шарфам — тот элементарно мерзнет. Калифорнийская жара не спасает даже в самый лютый зной, когда внутри выжженная ледяная пустыня. Нужно пойти проверить холодильник, кстати. Наверняка ведь проснутся голодными. И еще... как-нибудь поставить этих двоих в известность, что я хочу внуков. И пусть выкручиваются, как хотят. Ладно, это не к спеху. А вот за хлопьями съездить придется прямо сейчас. Не то, чтобы Айзек был таким уж философом или верил во все эти теории про карму и прочее, но иногда ему казалось, что та самая Вселенная, которая вокруг и может исполнить все желания, если их правильно хотеть, и прочее бла-бла-бла, конкретно его, Айзека, за что-то недолюбливает. То, что день приготовил какую-то подлянку, стало понятно когда не сработал будильник. — Школа, — напомнил Хейл, бесцеремонно вытряхнув спящего волчонка из кровати. Оказавшемуся на полу Айзеку остается только потирать ушибленную задницу. Нет, это не он привлекает к себе беды отсутствием оптимизма — они сами к нему лезут с самого детства. Это ведь не вина Айзека, что какой-то умник придумал очередную «гениальную» хрень, например. Учитель английского мстительно скалится (по крайней мере, волчонок это так видит) и заваливает дополнительной домашкой, едва объяснив требования. Проект творческий. Айзека передергивает, и он почти пропускает деление на пары, но когда Скотту (опять!) достается Эллисон, а Лидии — Эрика, волчонок тянет руку, чтобы уточнить принцип. — А Вам, мистер Лейхи, работать с мистером Стилински. Стайлз, сидящий на две парты сзади, выразительно дергает бровями и шепчет: «Попал, волчишка». Айзек с трудом подавляет желание стукнуться лицом обо что-нибудь твердое, отворачивается к окну и закрывает глаза рукой. Твою ж дивизию, Вселенная... Потом, как это часто случается, все немного отступает на задний план. Это же Бейкон Хиллс. В городе новые охотники/монстры/феи/инопланетяне — нужное подчеркнуть, и как бы слегка не до дурацких заданий по английскому. Айзек вспоминает о нем лишь в четверг после тренировки, когда Скотт мимоходом интересуется: «Как там ваш проект?». — Отлично, — врет Айзек, не моргнув глазом, и даже не сбивается с сердечного ритма. — Просто супер. И уходит искать Стилински, найти которого, в общем-то, не представляет сложности. Стайлз обнаруживается у дверей собственного дома с ключами в руках и бумажным пакетом в зубах. — Чего тебе, Кудряшка? — вопрошает гиперактивная зараза, роняя одновременно и пакет, и ключи, и рюкзак с плеча. Волчонок успевает перехватить пакет, от которого вкусно пахнет чем-то съедобным, пока Стайлз с причитаниями ловит ключи. Рюкзак валится на газон. — Проект, — напоминает Лейхи. — А? О! Оу... А-а-а... — выдает Стайлз, отряхивая рюкзак, а после недовольно щурится и обвиняющим тоном отрезает последнюю надежду. — Ты же не думал, что я буду делать его за тебя? Стилински снова роняет ключи и, возможно, не успевает прочесть бегущую строку в глазах волчонка, что, да, такая мысль была, но Стайлз же умный, он и так догадывается. — Плохой волк. Фу, — цокает он языком, совершенно не скрывая веселья от того, как перекашивает Айзека, который всерьез задумывается о том, насколько и чем для него чревато убийство конкретно этого человека. Всю дорогу до офиса шерифа Стайлз что-то выговаривает Лейхи, впрочем Айзек все это время только недоумевает — почему он вообще куда-то едет со Стилински, и непонимающе хмурится, когда одноклассник отбирает у него пакет с едой. — Сиди тут, — командует Стайлз, оставляя его одного минут на десять. Волчонку неуютно в старом синем джипе, да и проект этот ему не особо нужен, если подумать, но еще одно «F» — и его не аттестуют по английскому, а гребанную школу все-таки хочется закончить. Спустя пару часов они сидят в комнате Стайлза в ворохе измятой, исчирканной бумаги. Дело движется от слова «никак». — Лейхи, черт возьми! — сто сорок семь фунтов костей и сарказма уже в который раз обрушиваются на замученного волчонка. — От тебя требуется всего лишь сочинить пару строк. Лучше, конечно, не пару, но, учитывая, что ты безнадежнее безнадежного — хватит и пары. Ладно, чувак, я вынужден признать, что прозаик в тебе умер, не родившись, потому что «Темно. Дождь лупил и делал мокрые лужи» за столько времени — это просто... даже для тебя никуда не годится. Но не мечтай, что я буду делать все сам! — А я предупреждал, что сочиняю я фигово! — злится Лейхи; еще немного и сведенные брови сломаются. — Лидия! — восклицает Стайлз. — Прекрасная и восхитительная Лидия! Она же тебе нравилась. Все, решено. Пиши стихи. О любви, ага. — Стилински! — волчонок морщится от неприятных воспоминаний о своей неудачной влюбленности, как от зубной боли, жалея, что вообще рассказал об этом. — Я с рождения Стилински, — беззлобно огрызается Стайлз, с грохотом хлопает об стол новую пачку бумаги и стукает Айзека по плечу кулаком. — Любовь-морковь. Красота-высота. Ты сам пришел — я не отстану. Давай, Лейхи, твори. Ты можешь. Я в тебя верю. Пластиковый корпус ручки крошится острыми осколками под пальцами, но персональный кошмар Айзека на этот вечер ухмыляется и достает коробку карандашей откуда-то из недр стола. — Нет, ну «дожди — не жди» — это, конечно, мощно, — Стайлз поджимает губы, читая «творение» оборотня; подбородок Стилински мелко подрагивает.

с неба капает вода любовь такая ерунда от нее хорошего не жди осенью идут дожди

— Нет, серьезно, чувак, — Стилински откровенно стебется, и волчонку все сильнее хочется ему что-нибудь откусить. — Да у тебя талант! — Стайлз все-таки не выдерживает и начинает хохотать, потом резко успокаивается. — Но тут уже есть рифма. Ты не бездарен, как поэт, однако. Продолжай, Кудряшка. Образов там добавь, что ли. Ну, знаешь, для красочности. И снова ржет. Скотина гиперактивная. Айзек бросает в него скомканным листом бумаги и зло кусает карандаш, обкусывая половину. Чертовы волчьи способности внезапно так не вовремя.

вода, как слезы, за окном когда-нибудь мы все умрем она смеялась надо мной эта любовь — сплошной отстой

Листок трясется в руках Стайлза, пока тот читает. — Ну вот! Рифма. Образы. Можешь, — успевает сказать Стилински и захлебывается смехом. Айзек выпускает когти и методично режет бумагу на тонкие полосы, пока Стилински хохочет, хлопая себя по бедрам. О том, что дело к полуночи, они узнают от шерифа. Стилински-старший заглядывает в приоткрытую дверь комнаты сына и замирает на мгновение, пытаясь оценить обстановку, наткнувшись на горящий золотом взгляд волчонка. Айзек закрывает глаза и показывает чудеса выдержки, останавливая обращение. Подобравшийся в секунду шериф переводит взгляд на катающегося по кровати сына. — О, пап! — Стайлз подскакивает, едва стихает бурный приступ веселья, замечает руку отца на пистолете и спешит успокоить. — Мы тут английский делаем, все нормально. Погоди, ты должен это услышать! — Стилинский-младший роется в мятых листках на полу, а после, хрюкая и икая, декламирует:

тебе смешна моя любовь роняет осень листья вновь дождь небо рвет потоком стрел я зря надеяться посмел.

— По-моему, совсем неплохо, — улыбается шериф. — Пап! Это отстой. Но отстой перспективный, — Стайлз очень громко икает. И Айзек на этот раз не выдерживает, прячет улыбку, утыкаясь в шарф. — А ты разве не в ночь? — Стайлз виснет на отце, обнимая за плечи. Джон качает головой. Айзек из своего угла наблюдает, как отец и сын перекидываются короткими фразами, имеющими смысл только для них двоих, и едва не глохнет от навалившейся тоски, чувствуя себя не к месту в этом мире вообще и в этой комнате в частности. Рука тянется к кобуре сама — не успел снять табельное. Я к «волчьим штучкам», как их называет сын, наверное никогда не привыкну. Но ребенок цел и вроде как в порядке, если не считать икоты, а у Лейхи глаза снова голубые, человеческие. Мальчишка нервно теребит конец шарфа... на улице больше двадцати градусов тепла... Вспоминаю, что ребенок что-то говорил про проект. Натыкаюсь на взгляд волчонка, и меня буквально ошпаривает одиночеством. Глухим. Застарелым. Бесконечным. Мальчишка вздрагивает, словно пойманный с поличным, прячет глаза, зачем-то стряхивает с себя обрывки бумаги и бормочет, что ему пора. — Никуда тебе не пора, — отмахивается сын и добавляет настойчиво, — переночуешь у нас. На луну потом повоешь. Тебе еще писать и писать, рифмоплет. Мальчишка дергается, на лице мелькает растерянность. Да, парень, ребенок любую защиту пробить может, поверь моему опыту. Перевожу взгляд на сына — улыбка чуть нервная, в глазах — решительность, плохо скрываемая остатками смеха. О, я слишком хорошо знаю это выражение. Что бы там не зрело в голове ребенка — Лейхи попал. — Хватит пялиться на морковку, как будто ты ее в первый раз видишь, Лейхи! Её это смущает, — смеётся Стайлз, вручая Айзеку нож. На кухне беспорядок и суматоха, которую успешно создает собой Стайлз без какой-либо помощи. Полночь — чем не время для готовки? Стайлз крутится волчком, трется вокруг отца, задает вопросы, мимоходом дергает Лейхи, задевая случайно(?) руками. Шериф чистит картофель, улыбается, отвечает-рассказывает, ловит сына на нестыковках и беззлобно подтрунивает. Стайлз закатывает глаза, угрожает перевести отца на капусту, смеется, говорит-говорит-говорит, но не так, как всегда, как-то мягче, легче, что ли. Айзек срезает тонкую кожицу с овощей, уворачивается от вездесущего Стилински-младшего и, кажется, завидует. Он такого не знает. Не просто не помнит, а на самом деле не знает. Волчонок переводит взгляд с одного Стилински на другого и никак не может решить, как относиться к происходящему — вся эта суета, наверное, должна его раздражать, но вместо этого он неуверенно улыбается, сам того не замечая. Потому что остаться равнодушным — невозможно. Слишком настоящее оно. Слишком живые. Чертов Стилински. Чертовы Стилински.

~*~*~*~

Пробуждение происходит как-то частями, как когда-то раньше, до того, как он обзавелся разными примочками, идущими в комплекте с укусом. Только в этот раз первым просыпается волк, поднимает голову и ведет носом, урча, толкает лобастой головой в грудину. И только после этого подрывается человек. Не было ничего и — раз! — обрушивается лавиной, причем что-то даже буквально. Лейхи охает, когда на него сверху падает нечто тяжелое. — Просыпайся, волчатина! — заявляет Стилински, ерзая на диване, причем поверх Айзека, завернутого в плед. На такой подъем Лейхи точно не рассчитывал. — Вставай, — тормошит Стайлз, нагло игнорируя глухое волчье ворчание. — У нас проект недоделанный и планы на день. Айзеку хочется возмутиться, что у него нет никаких планов, а уж связанных со Стилински тем более, но в дверях появляется шериф с кружкой в руках, от которой исходит пар. Комната наполняется ароматом кофе, и волчонок невольно сглатывает слюну. Старший Стилински приветственно кивает, прикрывает рот кулаком, пряча зевок, и улыбается. Немного помятый, еще чуть припухший со сна. Айзек бормочет что-то, отдаленно напоминающее «здрасте», и смущается, пытаясь при этом спихнуть с себя Стайлза. Тот пользуется моментом и сваливает. Вместе с одеялом, зараза гиперактивная. И волчонку не остается ничего другого, кроме как встать. — Все будут кофе? — спрашивает Джон и уходит на кухню, пока Айзек трет лицо ладонью, вспоминая вчерашнюю ночь. Ужин затянулся почти до двух. Овощное рагу было потрясающе вкусным — этого не признать было невозможно. Готовить Стилински умеет, тут не поспоришь. И хотя у Айзека понятие «семейный ужин» вызывало совсем не радужные ассоциации, даже ему было уютно. Его не мучили лишним вниманием, но и не игнорировали. Стайлз все время пытался что-то подкинуть на тарелку Лейхи, приговаривая: «Волчаткам надо хорошо есть, чтоб расти большими и страшными. Кушай, деточка, кушай», и Айзеку очень хотелось его прибить, но присутствие шерифа это желание как-то слегка остужало. Посуду тоже мыли вместе. Стайлз, правда, великодушно позволил отцу уйти, а вот волчонку откосить не вышло, впрочем он и не пытался. — Лейхи, что ты как муха сонная? Три тарелки полчаса моешь, — насмешливо проворчал Стайлз, убирая остатки еды в холодильник. — Может, тебя поцеловать, чтоб проснулся, Красавица Спящая? — Стилински, заткнись, пока я тебя не сожрал, а? — прищурился Айзек, думая о том, почему ему так смешно, когда, по идее, он должен злиться. — Не сожрешь. Не после моего супер-рагу! В тебя не влезет, — авторитетно заявил Стилински и шлепнул волчонка полотенцем. Айзека все-таки пробило на нервный смешок, и порычать на Стайлза уже не получилось — момент был безнадежно упущен. Они еще посмотрели какой-то тупой ужастик для полуночников. Айзек все равно бы не смог вспомнить о чем фильм, потому что уснул где-то почти в начале, съехав по спинке вниз и уткнувшись в плечо Джона, рядом с которым сидел. Он уже не видел, как ревниво прищурился Стайлз, отлучавшийся перед этим воды попить. Шериф, кстати, тоже не видел, потому что так же благополучно спал, вытянув ноги и посапывая. Стайлз вздохнул, тихо разбудил отца, выпроваживая в спальню, а Лейхи укрыл пледом и, не удержавшись, прошелся пальцами, взъерошивая светлые кудри. И Стайлз уж точно не собирался ни с кем делиться тем, как волчонок причмокнул губами во сне и улыбнулся. Едва кофе выпит, как сын тащит Лейхи в свою комнату. Волчонок, кажется, пытается симулировать по дороге приступ... не знаю чего, не разглядел. Но смотрелось забавно. Если ребенок так себя со всеми волками ведет, мне остается надеяться, что он у меня дохрена особенный. Наверное, так и есть, раз его до сих пор не съели. Айзек рычит и упирается, но плетется следом, что-то бубня. Скорее всего ругает сына на чем свет стоит. Шарфа, кстати, на Лейхи нет. А вчера был. Не знаю зачем, но осматриваю диван в гостиной. Шарф случайно находится в ванной, когда я про него уже забываю. Бритва падает, выскальзывая из рук, и поднимая ее, я натыкаюсь на шарф. За корзиной с грязным бельем. Любопытно. Хотя бы потому, что это моя ванная, и Айзек тут точно не был. Что опять задумал этот неугомонный искатель приключений? Подхожу к двери комнаты сына и просто стою пару минут, слушая, как ребенок стебется над другом. Мне становится жаль волчонка. Скотт, например, часто даже не понимает, что Стайлз язвит над ним. Айзек — понимает. — Нет, Лейхи, тебя совесть не грызет, а? — громко возмущается сын. — Хотя впрочем о чем это я? Откуда у тебя совести-то взяться? У вас, мохнатиков, она отсутствует как вид. И не рычи на меня, Кудряшка! Что у тебя там? Кхм... А-а-айзек... — и ребенок заходится смехом. Что отвечает оборотень, я уже не слышу — в спальне разрывается телефон, и я ухожу, чтобы ответить на звонок. Разговор не занимает и двух минут, и приносит скорее хорошие новости, которыми мне хочется поделиться с сыном. — Серьезно, па? — Стайлз бросает все бумажки, которые держал в руках, и лезет обниматься, как будто кто-то из нас, как минимум, выиграл в лотерею. В другое время я, возможно, заподозрил бы его в очередной выходке, но сегодня понимаю, что он просто рад. — Все выходные свободны? — уточняет ребенок, и я киваю в ответ. — О, так это же отлично! Можем, наконец-то, замутить барбекю, как собирались в прошлый раз, ну, помнишь, когда тебя вызвали, и мне потом пришлось тушить жаровню, потому что ты забыл сказать, что уже положил бургеры, и они сгорели, — сын говорит что-то ещё, снова слишком быстро, а я смотрю, как сникает волчонок, начинает нервно оглядываться, собирая раскиданные по комнате листки, и снова прячет глаза. — Я это... пойду. — Куда? — Стайлз мгновенно отлипает от отца. — Айзек Чарльз-или-как-тебя-там, ты не переступишь порог этой комнаты раньше, чем мы закончим, — пафосно закатывает глаза Стайлз, и Лейхи не может удержаться от усмешки. — Ладно, парни, вы тут разбирайтесь, кто у вас там куда идёт, а кто нет, — говорит Джон и уходит, оставляя подростков одних в комнате. — Я внизу! — кричит он уже с лестницы и спускается, дождавшись «Хорошо, пап!». — Серьезно, Лейхи, я тебя не выпущу, — ворчит Стилински, загораживая дверь и изображая статую морской звезды. Айзек только фыркает — так себе преграда-то. — Что тебе не сидится, а? Вот что ты будешь делать? Торчать в лофте Хмуроволка в гордом одиночестве? Айзек мгновенно мрачнеет, кусает губы, глядя куда-то под ноги Стайлзу. Чертова гиперактивная зараза прав. На эти выходные лофт пустует. Дерек занят. Скотт улаживает свои любовные дела. Эрика проводит уик-энд с семьей, а Бойд работает. Питер... Хрен бы его знал, чем там занимается Питер, но его тоже нет в радиусе нескольких миль вокруг лофта. И Айзек предоставлен сам себе. И он, на самом деле, совсем не против быть там, где он есть сейчас, но... — У вас же это... семейное. — О... — Стайлз замирает, широко открыв рот, так не закончив свою мысль, в которую уже как-то затесались еноты и круассаны. — О, — повторяет Стилински, глядя на Лейхи почти обескуражено, но быстро собирается и продолжает. — И что, что семейное? Это же просто барбекю, а не какой-то супер тайный ритуал по вызову предков. Ты нам не помешаешь. А-айзек, — Стайлз шагает ближе и заглядывает в глаза волчонку, произносит неожиданно мягко, даже осторожно, словно боится спугнуть, — ты не помешаешь. И Лейхи как-то болезненно морщится, осознавая, что ему ведь очень хочется остаться. — Соглашайся, — Стайлз трясет волчонка, вцепившись тому в плечи, и снова смеется. — Попробуешь фирменные ребрышки от Стилински. Я тебе гарантирую — такого ты точно не ел. Соус нашего изобретения, между прочим. Мы с мамой придумали. И Айзек сдается. Стайлз больше не вспоминает про проект — ему не до этого. Он носится ураганом по заднему двору, пытаясь одновременно научить Айзека делать фирменный соус (Так и быть, пушистик, я открою тебе эту страшную тайну, но клянись, что ты ее не выдашь!) и помочь Джону разжечь жаровню. В итоге роняет на себя деревянное кресло и блюдо с соусом. Обходится без травм, к счастью. Кресло успевает перехватить Лейхи, и Стайлз не получает тяжелым подлокотником по затылку, а соус приходится делать заново, но это же такая ерунда, как и футболка Лейхи, залитая ароматным, но не особо привлекательным на вид месивом. Айзек морщится, стягивая испорченную вещь под задумчиво-виноватым взглядом Стилински. Для Айзека всё это в новинку. Вроде бы что такого — отец и сын устраивают посиделки на заднем дворе? Такое сплошь и рядом. В нормальных семьях. Или просто в других, потому что назвать семейство Стилински нормальным можно только с натяжкой. Волчонок наблюдает со стороны, во все глаза, и, пожалуй, все-таки завидует. Хотя они не делают совершенно ничего какого-то сверхъестественного или странного. Они просто разговаривают, просто улыбаются, просто спорят... ...просто едут в чертов супермаркет, и Джон, выбирая мясо для жарки, усиленно делает вид, что не замечает, как Стайлз катается на тележке вдоль проходов. Стайлз роняет пакет с апельсинами и лаймом. Бумага рвется и содержимое раскатывается во все стороны. — Не-е-ет! Куда ты?! Ты такой круглый и зеленый! Ты мне нужен! Именно ты! — кричит Стайлз и уносится догонять особо понравившийся фрукт, и уже через секунду торчит задницей кверху, вылавливая под стеллажом закатившийся лайм. — Я тебя не знаю, ребенок, — тихо и невозмутимо сообщает Джон, когда Стайлз возвращается к кассам с одним единственным спасенным лаймом. — Зато я тебя знаю! — радостно вопит Стайлз, обнимая отца со спины. Айзеку хочется одновременно смеяться и отойти подальше. ...просто поют под чертово радио по дороге домой, и неважно, что оба или не знают слов, или перевирают, да и насчет всего остального... — Иногда я сплю, — подвывает Стайлз, барабаня указательными пальцами по приборной панели джипа, и старательно понижает голос до хрипоты, подражая льющемуся из динамиков Бон Джови, — а иногда не сплю-у-у. И для всех со мной одной дороги ма-ало... — А я ковбой на стальном скакуне, — подхватывает шериф, припев совпадает с остановкой на светофоре. Голос у Джона красивый, но поет он тоже мимо нот, и Айзеку кажется, что по семье Стилински когда-то целое стадо медведей топталось. — Меня ищут живым или мертвым. Ищут, живым или мё-о-ортвым!* Айзек сдавлено хохочет, уткнувшись в пакет с зеленью, который ему доверили везти. Это все так нелепо со стороны, даже раздражающе-бредово, только почему-то тянет где-то под грудиной несбыточным «иначе». — Попробуй, — Стайлз тянет ему деревянную лопатку, которой размешивает свой «тайный» соус. — Лейхи, опять спишь? Что ты на меня так смотришь? Господибожемой, просто лизни чертову деревяшку! Хватит тормозить уже, волчара, — и все это без пауз и размахивая лопаточкой. Айзек ловит руку Стайлза, сжимает пальцами запястье и собирает губами тягучую золотисто-коричневую смесь. От лайма и перца щиплет язык, но их смягчают мед и мята. — Аллилуйя! Видел бы ты свою физиономию. Как будто я тебе что-то неприличное предложил. Вкусно? Точно? Хорошо. Папа, конечно, любит поострее, но вам же, зверюгам, нельзя. Что ты лыбишься вот? Пойди овощи принеси с кухни. Уйди, короче, с глаз моих и не ухмыляйся тут, наглая твоя волчья морда. Айзек уходит, но задерживается на кухне, прислоняется спиной к мойке, остро чувствуя потребность в передышке, в тишине. Футболка Стайлза ему коротковата, металл холодит полоску кожи под задравшейся тканью. Лейхи просто застывает, не в силах сдвинуться с места, и смотрит в одну точку, устало опустив руки. Волк тоскливо скулит и совершенно нихрена не помогает справиться с ситуацией. Мелькает мысль уйти. Просто выйти через основную дверь. И телефон отключить, потому что-то подсказывает, что тот зазвонит в ближайшем времени. Или наоборот, не зазвонит, и от этого становится только хуже и сосет под ложечкой. Хлопает задняя дверь, торопливые шаги сопровождаются тихим ворчанием; открываются и закрываются дверцы шкафчиков. Айзек не сразу понимает, что Джон, ищущий что-то, теперь обращается к нему. — Что? — переспрашивает Лейхи. — Все в порядке? — уточняет Стилински-старший. Айзек кивает, но Джона это не убеждает, он захлопывает очередную дверцу и подходит ближе. — Айзек? Всё хорошо? Волчонок снова кивает, но в этот раз как-то совсем неубедительно. Он вдруг чувствует себя маленьким и потерявшимся. Хочется просто уткнуться в плечо тому, кто сильнее или старше, и разреветься, и, самое главное, знать, что тебя не оттолкнут. Айзек ненавидит себя и за это дурацкое чувство, и за судорожный всхлип, который не удается сдержать, и, особенно, за понимание, мелькающее в глазах шерифа. Джон не говорит ничего, просто обнимает, притягивая к себе, постукивает ладонью по лопаткам и держит крепко, пока Айзек сам не отстраняется. — Порядок? — снова спрашивает Джон. — Да, — отвечает Лейхи уверенно. Ладно, может, чуть более уверенно, чем до этого, и даже почти не чувствует себя идиотом. — Тебя только за смертью посылать, — бухтит Стайлз, когда Айзек все-таки приносит ему овощи. Лейхи улыбается в ответ, криво, но светло, и Стайлз тоже улыбается, забыв, что минуту назад ругал «чертов комок шерсти». Калифорнийская осень радует сухими вечерами. В теплых сумерках стрекочет какая-то дурная цикада, не особо торопящаяся засыпать на зиму. На темнеющем кобальте неба — первые проблески серебра, далекие и холодные. — И только попробуй сказать, волчара, что ел что-то вкуснее, — Стайлз протягивает отцу открытую бутылку пива, вторую, тоже принесенную уже открытой, отдает Айзеку, и только потом свинчивает крышку с третьей, для себя. — По одной, — Джон провожает взглядом пиво в руке сына. Стайлз кивает согласно и салютует отцу бутылкой, прежде чем сделать первый глоток. Умиротворение. Слово всплывает само и мерно покачивается на волнах покоя, окружающего его со всех сторон. Пиво горчит и почти мгновенно отзывается теплом по всему телу. Айзек косится на шерифа и запоздало принюхивается, почти засунув нос в стеклянное горлышко. Пахнет солодом и совсем чуть-чуть, почти неощутимо чем-то еще. Стайлз наблюдает за ним, расплываясь в довольной ухмылке, и подмигивает, когда взгляды встречаются, шепчет на грани слышимости: "Щепотка аконита". И Айзек тихо смеется, пьянея со второго глотка. Наверное, это самый нереальный вечер в его жизни — звёзды, придурочная цикада и неторопливый разговор, насколько вообще может быть неторопливым разговор с участием Стайлза. Умиротворение. Лейхи просыпается под утро, выбирается из пледа и крадется на кухню. Вода в кране не совсем холодная, но жажду утоляет неплохо. Пустой стакан тихо звякает о дно раковины. Айзек прислушивается и легко отличает мерное дыхание Джона от беспокойного сопения Стайлза. Волчонок улыбается, плещет в лицо водой, уже не боясь разбудить, и вдруг замирает на миг, кусает губы. В оконном стекле отражаются золотистые всполохи. Бумажные полотенца не лучший пергамент для рукописи, но карандаш оставляет ровный след, хотя буквы все равно слегка корявые, а строки, укладывающиеся одна за другой плотными рядами, как будто сами выскакивающие из головы, кривые и сбитые. Но какое это имеет значение, верно? Лейхи уходит до того, как Стилински просыпаются — ему еще добраться до лофта и собраться в школу нужно, поэтому поднявшийся чуть раньше обычного Стайлз обнаруживает лишь аккуратно свернутый плед на диване и пару коряво исписанных бумажных полотенец на кухонном столе. — Я же говорил, что может, — завороженно выдыхает Стайлз, вчитываясь в кособокие скачущие строчки.

~*~*~*~

Айзек неуклюже вваливается через окно в комнату Стайлза и шумно принюхивается, но хозяин спит на удивление крепко в этот раз. Какое-то время Лейхи просто сидит на полу у подоконника и слушает. В соседней комнате ворочается шериф, сердечный ритм чуть сбит, наверное, снится не очень хорошее. У Стайлза сердцебиение ровное. Они почти не пересекались в последние пару недель. Стайлз проект, видимо, доделал сам, и они получили хороший балл, но потом, как обычно бывает, закрутилось. И только по ночам Лейхи иногда снилось что-то путанное, но теплое, и всегда связанное со Стайлзом. Айзек клюет носом, вздыхает и с огромным трудом заставляет себя подняться. Полнолуния всегда выматывают, и в этот раз тоже — волчонок еле-еле держится на ногах. А потому что кто-то носился, как угорелый, и валялся в листьях, как дурной, катался по земле, ерзал спиной, вскинув лапы кверху, и вообще вёл себя неподобающе для хищника, когда все нормальные волки охотились, — подсказывает внутренний голос, но Айзек от него отмахивается, стягивая обувь. Он не знает, какого черта волк свернул от развилки, где он оставил одежду, не в ту сторону и вместо лофта приволок его под окна Стилински, но разбираться в этом сейчас просто нет сил. Айзек обходит кровать и... закрывает глаза рукой. Стайлз улыбается во сне, обняв его шарф. Лейхи смотрит на него сквозь пальцы пару минут, скидывает толстовку и устраивается рядом. Шарф летит на пол. Стайлз, проснувшись нос к носу с оборотнем, не орёт, как следовало бы ожидать, а, наоборот, задерживает дыхание и смотрит на это явление широко открытыми глазами. Айзек включается едва сердце Стилински меняет ритм, но выдавать себя не спешит. Стайлз выдыхает и тянется к волчонку, прижимается губами к губам, целуя осторожно, очерчивает языком форму нижней губы, словно пробуя на вкус. — Ты украл мой шарф, — смеётся Айзек, подминая Стайлза под себя одним движением, — фетишист хренов. — Не украл, а одолжил, — фыркает Стайлз, ерзая под Айзеком, и добавляет серьезно, хотя в глазах всё равно пляшут озорные искры, — я хотел украсть тебя, но тебя спрятать сложнее. Так просто, как-то само собой, словно так и задумывалось изначально. Все страхи и сомнения отступают куда-то, разлетаются, как стайка птиц, вспугнутая довольно ворчащим волком. Стайлз жадный до ласки, ему всё мало. Айзек отрывается, облизывает припухшие от поцелуев губы и думает, что за всю его жизнь ему не перепадало столько, как за последние пять минут, а Стайлз уже тянет обратно, к себе, шипит смешливо: «Попался, волчишка!». И Айзек позволяет себе поверить, что эта самая Вселенная, которая вечно подкидывает разную хрень, все-таки даже для него припасла что-то хорошее.

Пальцы лёд ломает в крошку. Диск луны — монеткой в луже. Мне бы лишь тепла немножко. Дикий волк. Кому ты нужен? Изморозью под ногами Смех людской, обида, ярость. Бесконечными ночами Что еще тебе осталось? Вой! Луна пусть будет другом, Домом, радостью, бедою. Вой. Не хочется кому-то, Разделить тоску с тобою. Глухо, больно, одиноко. Сердце — в ледяную крошку. И привычное жестоко. И участье понарошку. Что же ты, волчонок, замер? Заходи, погрейся, что ли. Пара фраз и вдруг — другой мир. И тепло. Тепло до боли. Ждать подвоха в каждом жесте У чужого очага. Вдруг услышать свое сердце — Испугаться, как врага. Самому себе не верить И мечтать тайком... остаться. Чтобы у открытой двери Вновь застыть и растеряться. И тоска тихонько сходит В нет, как морось со стекла. Даже дикому из диких Волку хочется тепла.