Суеверие

      Одним трудно признаться в любви, другим - принять, что их могут полюбить. Неизвестно, чьи муки сильней. Влюбленный решится и сделает первый шаг. Ведь молчаливое существование рядом, без возможности выплеснуть переполняющие тебя чувства - еще страшней. Ведь чувства никуда не исчезают, а давят пониманием собственной слабости. Остерегаясь разочарования и боли сердечной, можно пройти мимо жизни… Чувства позволяют ощутить вкус собственной судьбы, судьбы, пропитанной горечью, разочарованием, страстью и безусловной нежностью. Всем тем, что делает человека человеком в полной мере.       Неизбывная грусть Авеля Найтроуда, таящая в себе самоуничижение, возможно, была епитимьей, добровольно возложенной им на себя, но могла ли о том догадываться юная Эстер Бланшетт? Не имея в своем запасе опыта столетий, которым располагал ее избранник, она предпочла то, что делало ее живой. В юности можно позволить себе глупость и безрассудство - поцеловать того, кого хочется поцеловать.       В то утро они прогуливались по площади Навона. — Чего только люди не бросают в фонтан четырех рек! Даже динары, — осуждающе произнес Авель Найтроуд, на секунду притормозив около древнего, но еще функционирующего сооружения. — Словно фонтан способен исполнить чьи-либо желания. Я иногда думаю, что было бы проще собрать эти монетки и… — А желания исполняются? — Эстер Бланшетт с нескрываемым интересом взглянула на фонтан. — Ведь если они хотя бы иногда сбываются, то никаких денег не жалко. — Это суеверие, — напомнил он. — Не вздумайте бросать туда деньги. Им вполне можно найти более полезное применение.       Он прошествовал дальше и не заметил, как Эстер Бланшетт словно ненароком обронила монетку в воду рядом с одной из фигур в центре фонтана.       Желание… она не знала, что именно она хочет, но почему-то верила, что, несмотря на утверждение о глупом суеверие, ее желание обязательно сбудется. Сбудется, даже если она не сможет его выразить словами. Внезапно нога Эстер подвернулась, и она упала на каменную площадь.       — Что с вами? Вы не ушиблись? — Авель склонился над ней, стараясь понять, что же именно произошло. — Давайте помогу вам подняться. Однако при попытке встать и сделать шаг у нее на глазах навернулись слезы.       — Больно лодыжку, — призналась Эстер.       — Все понятно, — сказал он, подхватив ее на руки. Эстер неожиданно для себя смутилась и покраснела.       — Вы меня на руках понесете? — прошептала она.       — Идти вы не можете, летать не умеете, так что… — пока он говорил, она смотрела на его лицо и думала, что наверно в целом мире нет никого лучше. Сердце билось так учащенно, что Эстер стала подозревать, что его слышно даже на другом конце площади Навон.       — Отец Найтроуд, — он повернул к ней лицо, — спасибо! «Спасибо, тебе, что ты есть! Спасибо тебе за то, что сейчас я как никогда ранее могу рассмотреть твое лицо и даже поцеловать тебя».       Все это пронеслось в голове, а в реальности, после робкого «спасибо» Эстер действительно поцеловала Авеля. Наверно для случайного наблюдателя это выглядело глупо и нелепо, но только не для них.       Если поцелуй был самым настоящим признанием в любви, тем самым безрассудным поступком, позволяющим ощутить жизнь, а также вкус радости и солнца на губах, то все, что последовало дальше, было равнозначно цветам, осыпавшимся от порыва ветра. — Я вас… — но договорить она не успела. — Не стоит, — ответил он, прерывая ее фразу. — Почему? — Потому, что… — он хотел рассказать ей, о том, что она не может его любить по настоящему, что влюблена лишь в свою фантазию. Тот, кем он является на самом деле, не достоин ее любви, и чьей-либо любви вообще. Негоже ей тратить то краткое время, что отпущено ей судьбой, на такого, как он, но рассказывать это было долго и нудно, поэтому он вновь повторил практически те же слова. — Потому что не стоит.       Девушка отвернулась, стараясь ничем не выдать то, что происходило в ее душе. Внезапно ей стало холодно, а мир вокруг потерял прежние яркие краски. На глазах вновь навернулись слезы, но теперь боль в ноге была не при чем. — Насчет фонтана вы были правы, — отстраненным голосом произнесла она. — Все это глупые суеверия…       Авель ничего не ответил, в этот миг у него появился еще один повод, чтобы ненавидеть себя. Он вновь был преступником и убийцей, только сейчас ему приходилось уничтожать чувства в душе той, которая ему так нравилась.       Это было во благо. А может все же… может все же это был только его страх? Он сам не мог бы дать точный ответ. Было верно лишь одно, что признаться в любви порой страшно, но принять чужую любовь бывает еще страшней. Особенно когда ты добровольно отказал себе в подобном.