Jet Black Heart

«… I'm bigger than my body … Я не умещаюсь в собственном теле, I'm colder than this home Я холоднее, чем этот дом, I'm meaner than my demons Я опаснее, чем мои демоны, I'm bigger than these bones… Я больше, чем эти кости…»

Halsey — Control.       Я курю. Снова эта дрянь оказывается у меня в руках и снова я вдыхаю никотин, убеждая себя в том, что это успокаивает. Самовнушение. Иллюзия, в которую мы верим. То, во что мы верим, верит и подсознание, ведь так? Я хочу сказать, что никотин никак не помогает нам. Мы верим, и мозг внушает в себя это. На самом деле, мы просто верим этому и это успокаивает нас. А в настоящем, это лишь вредная привычка для нас, которая губит здоровье. И после этого наступает смерть.       Я много раз задумывался, что такое смерть. Я был на многих похоронах, видел, как люди оплакивали погибших. Но меня раздражало то, как люди подходят к родным умершего и говорят сухое: «Сожалею.» Это просто было для меня последней каплей.       В детстве, когда похоронили моего отца, мне было семь лет. Может, тогда я понял жестокость и реальность этого мира. В то время я был простым ребенком из не богатой семьи, и у меня имелось два брата и сестренка. Моя жизнь просто покрыта мраком, потому что братьев уже нет. В свои семь лет я имел смешную челку, носил немного мешковатую одежду, и стеснялся. Я всегда испытывал смущение при присутствии противоположного пола.       Был солнечный майский день, когда я возвращался домой. Когда до дома оставалось немного, я увидел несколько полицейских машин. Я не волновался. Наша соседка — Миссис Виллоу воспитывала свою старшую дочурку — Анну, которая была не самой лучшей дочерью. Она всегда вляпывалась в неприятности, из-за этого некоторые люди вызывали полицию, услышав крики Миссис Виллоу и ее дочери.       Когда я дошел до дома, то резко понял в чем дело. Мой тяжелый портфель упал в грязь, ноги подкосились, руки судорожно дрожали, а я был готов заплакать. Сердце будто остановилось, я не чувствовал себя живым. Мне казалось, что сердце делает пару ударов за минуты, а доступ к кислороду был закрыт для меня. Я готов был зарыдать, кричать на всю улицу, звать Бога, да хоть Дьявола, но я понимал, что это никак не повлияет на всю ситуацию в целом.       Полицейский, который стоял рядом со мной, обернулся из-за звука, который издал мой портфель при столкновении с землей, и застыл. Буквально, он застыл на месте. Я не смотрел на него, я не сводил своих глаз с мертвого тела отца, которое находилось на газоне. Та зеленая трава была испачкана в алую жидкость, которая создавала неприятный оттенок. Я знал, что это кровь, но никак не мог понять, кому и за что требовалось убивать отца.        — Ты что тут делаешь, мальчик? — спросил мужчина лет двадцати пяти, пока я не сводил глаз с мертвого тела. Его живот был проколот ножом, который вынимал один из полицейских. Лицо было в разрезах, которые я видел с далекого расстояния. - Эй? Мальчик?       Я был готов заплакать, чувствовал, как горячая, обжигающая кожу, слеза, скатилась по щеке. Мне было плохо. Те планы, которые мы запланировали на выходные, как например барбекю и рыбалка, в миг рухнули. На моем сердце возникла огромная черная дыра, которую было ничем заполнить.        - Пит! — крикнула мать, наконец-то увидев меня около нашей калитки. Я нерешительно остановился около нее, и не шевелился, следя, как моего отца хотят поднять. Полицейский встал около меня, взглянув в глаза. На его лице промелькнуло сожаление и жалость, которая сейчас была мне ни к чему.        - Пит! Это мой сын! — заново крикнула мать, на что полицейский сначала обернулся в ее сторону, затем повернулся обратно ко мне и нахмурил свои брови, что его голубые глаза сузились.        — Это… твой отец? — спросил мужчина, внимательно смотря мне в глаза. Я перевел взгляд с мертвого тела отца и посмотрел на него. Морщинки вокруг глаз, голубые глаза, черные волосы.       Я кивнул, подтверждая, что тот человек, которого пытаются увезти на машине скорой помощи, мой отец и мужчина немного растерялся. Кажется, он работал в полиции не очень долго, а это убийство лишь первое для него преступление.        — Твой отец мертв… Я сожалею.       Вот тогда я и не выдержал. Где-то в глубине души и разума, я знал, что его не вернешь, но я — настоящий я — семилетний ребенок, который так любил отца, всегда играл с ним в игры, и был счастлив лишь присутствием папы, — не хотел в это верить. Моя детская наивность и душа считала, что его еще можно вернуть, но все мои фантазии рухнули в один момент лишь одним предложением.       И я ненавидел это.       Я быстро развернулся и убежал в неизвестном направлении. Главное для меня в этот момент было убежать куда-нибудь подальше отсюда, чтобы не чувствовать того холода, горя, сожаления и одиночества, которое царило в нашем доме.        — Ты глубоко погрузился в свои мысли. — прозвучал хриплый голос Эбернети. Мужчина подошел ко мне и достал из кармана пиджака пачку сигарет с зажигалкой. Заметив в своей руке уже почти что закончившуюся сигарету, я, резко развернувшись, выбросил окурок в мусорное ведро, которое стояло рядом, и пошел в другое место.        — Не надо убегать, Пит. — усмехнулся Хейтмич и, щелкнув зажигалкой, зажег сигарету, которая находилась между его губ. Я ничего не ответил, лишь продолжил идти вперед по тротуару. Взглянув на часы, я понял, что еще нет и пяти часов утра. Поэтому на улицах города было так пусто.        — Что же ты молчишь?        — Я покурю в другом месте. — процедил я, и засунул руки в карман джинс. Носки моих кед отбрасывали небольшие камушки, которые создавали звук.        — Ты избегаешь. — пропел Эбернети, на что я сжал руки в кулаки. Мне было неприятно его общество, а его запах, который чувствовал каждый прохожий, отвлекал от мыслей. — Впрочем, ничего нового.        — Я не избегаю.        — Ты избегаешь разговора со мной и моего общества, Пит. Это и значит избегать. — фыркнул Хейтмич и я остановился на месте, не шевелясь. Я замерз, даже не смотря на то, что сейчас был июль. Утром всегда немного холодно.        — Ты видел результаты моих тестов. Я — социопат, мне все равно на тебя и на то, что ты хочешь поговорить. Не пытайся, Эбернети. — выплюнул я, и пошел вперед к зданию, где мы составляли договор с Хоторном. Хоть он и шел довольно долго, то после того, как все отправились спать, я погулял по городу. Я остался в здании, где находился Гейл только для того, чтобы на утро попрощаться с Эвердин.        — Ты не социопат. — Хейтмич сделал паузу. — Тебе плевать только на тех, кого ты ненавидишь и на общество. Тебе не безразличны мои чувства, потому что я все еще дорог тебе и не попал в твой список недоброжелетей.        — К сожалению, мне уже плевать на тебя. — я остановился всего на секунду, чувствуя, как взгляд Эбернети обжигает мою спину. Он повернулся ко мне лицом.        — В моем списке ты занимаешь первое место, Эбернети. И да, я социопат.        - Нет. Ты всего лишь ненавидишь тех, кто в будущем может причинить тебе боль. — говорит Хейтмич и я ускоряю шаг, чтобы скрыться за углом. — И я знаю, что ты ненавидишь Эвердин из-за этого.

***

      Проходит время, когда солнце поднимается на свое законное место, чтобы освещать все вокруг. После разговора с Эбернети я отправился в здание и зашел в специальную комнату, которую выделил мне Хоторн. Я пролежал на кровати все время, пока не услышал шум на первом этаже. Циферблат часов показывал половину седьмого, когда я уже сменил одежду.       Возможно, мне следовало поспать на кровати, ибо я все время спал на сиденьях автомобиля, но я не хотел этого. Мне было противно. Не знаю, но Гейл отталкивал меня. Вся его натура, характер и его поведение казались мне отвращением и я понятия не имел, как еще Китнисс могла дружить с ним. Тот беззаботный, веселый парень, который улыбался всем из местных журналов Лондона был совсем не похож на этого человека, который находился со мной в одном здании.       Когда я проходил около двери комнаты Китнисс, я остановился. Я хотел постучать, чтобы поговорить с ней, но понял, что в комнате я буду лишний. Китнисс раздраженно говорила кому-то, что он виноват и какого черта он смеет обвинять ее.       Я ухожу оттуда, чтобы не слышать дальнейшего разговора. Китнисс ненавидит меня и ее воротит от моего присутствия, так зачем я должен спрашивать ее об этом еще раз? Она сама писала Гейлу, сообщала наше местоположение, чтобы он нашел ее и вернул домой. Она сама так захотела, и я не собираюсь умолять ее поменять свое мнение и остаться со мной. Это ее выбор. Она хочет этого, так что я не буду мешать ей. Пусть возвращается домой.       Спустившись на кухню, я обнаруживаю Хейтмича, попивающего свой виски. Он опрокидывает в себя весь стакан и глубоко вдыхает. Если мне и хочется есть, я не буду трогать ту еду, которую купили за деньги Гейла. Я уже сообщал, что мне противно от него, да?       Я сажусь на диван и беру в руки первый журнал, и открываю его. Перелистываю несколько листов, бормоча себе что-то под нос, и нахожу нужную. Статья, где написано про мое исчезновение. Я устраиваюсь поудобнее, начиная читать, когда резко слышу шум со второго этажа. По лестнице спускается Гейл — совсем разочарованный и с мешками под глазами из-за недостатка сна.        - Что, Гейл, подруга не рада тому, что ты вернешь ее домой? — гадко усмехаюсь я, сравнивая себя с лисом. Да, мне доставляло удовольствие видеть, как те ссорятся. Если уж наши отношения с Эвердин испорчены, то почему бы не поглядеть как портятся другие?        - О, она рада, что уезжает отсюда. — улыбается Хоторн. — Просила тебя не беспокоится.        — Я и не беспокоюсь. Смотреть на ваши ссоры доставляет мне массу удовольствия, Хоторн. Мне плевать на чувства других.        — Не удивительно, что ты убийца. — цокает Гейл и возвращается обратно на второй этаж. Я игнорирую его и возвращаюсь обратно к чтению, но голос Эбернети снова останавливает меня.        — Хватит строить из себя социопата, Мелларк. Хочешь казаться плохим мальчиком без чувств? У тебя это получается, но это не прокатит со мной. Я знаю, что ты не хочешь отпускать Китнисс и не надо делать из себя эгоиста. Ошибочный результат психолога, и ты готов орать на всю улицу, что ты социопат?        - Да, что ты себе напридумывал? — резко поднялся я с места. Я был зол. Откуда он вообще может знать, что я чувствую? Он умеет читать мысли или провел со мной более десяти лет, что может узнавать, что означает это движение рукой? — Какая, к черту, привязанность к Эвердин? Ты думаешь, что я нашел замену Оливии? Да меня не колышет даже мысль о том, что Китнисс вернется домой и я продолжу путешествовать один. Она хотела домой, она считает меня убийцей, так какого хрена я должен волноваться?        — Может, из-за того, что ты неравнодушен к ней? — спросил Хейтмич и я в упор посмотрел на него. Он серьезно? Если я испытывал симпатию или любовь в ней, то спросил напрямую — хочет она домой или нет, если да — то умолял ее не делать этого. Так, почему мне приписывают роман с голубовласой, даже если я не пошевелил пальцем, чтобы она осталась со мной?        — Совсем с катушек съехал? — спросил я напрямую, пока на мой вопрос Эбернети усмехнулся и выпил виски из бокала. — Если бы я испытывал к ней чувства, то я бы целовал ей ноги, умолял остаться ее тут, а не сидел бы и читал журнал.        — Тогда зачем одно неверное утверждение вызывает у тебя такую бурю эмоций?        — Оно вызывает только злость и недоумение от сложившейся ситуации. — ответил я. — Оливию никто никогда не заменит. Она была со мною, она была моей первой любовью, и этого никто не изменит. — закончив, я грохнулся на диван и хотел продолжить чтение, но неожиданно услышал быстрый топот ног. Я повернулся к лестнице, и хотел посмотреть, кто это был, но там уже никого не было. Посмотрев в сторону Эбернети, я только хотел поинтересоваться, кто это был, но мужчина сам захотел ответить на мое последнее предложение.        — Никто, кроме нее. — Хейтмич указательным пальцем указал на второй этаж, где кто-то скрылся, потом поднял бокал вверх, будто в знак уважения, и, улыбнувшись, залпом выпил все содержимое стакана.