Новая жизнь

Вызваться конвоировать Солону в Эонар. Обмануть своих братьев-храмовников. Схватить Солону за руку и сказать: «Бежим». Бежать через пустоши в Амарантайн, а оттуда на корабле — в Вольную Марку. Нарушить правила. Предать Орден. Страдать от качки и лириумной ломки. Сойти с корабля в Киркволле тенью себя прежнего. Держать Солону за руку. Держать ее через весь Ферелден, и море, и Мор, и теперь хвататься за ее руку, словно надеясь, что она спасет от этой пытки, этой муки. Долго болеть без лириума, жить в лачуге, целыми днями лежать, спать, терять сознание и приходить в себя, чтобы снова провалиться в забытье. Чувствовать себя беспомощным и жалким, дармоедом, обузой. Слышать, как Солона уходит рано утром и возвращается поздно ночью, как от нее пахнет травами и магией. Понимать, как безумно она устала и как безмерно она терпелива. Держать Солону за руку, и сквозь горячку, жар и бред слышать нежное, стойкое: «Ты только держись». Переболеть, отпустить бороду. Оправиться, снова начать тренироваться. Пойти в таверну вышибалой, наняться телохранителем к ривейнскому купцу. Показать себя, поднакопить деньжат, перебраться из Клоаки в Нижний Город. Привычно шарахаться от храмовников, по выходным ходить в Церковь. Завести кота, трехногую собаку, канарейку в клетке, горшки с геранью на окнах, чтобы все, как у людей. Узнать, что Солона беременна первым ребенком, запаниковать. «А если маг, что мы...», «Ш-ш-ш. Знаешь, сколько в Клоаке было магов? А здесь?», «Здесь?! Маги?! Под носом у рыцаря-командора Ме...», «Да». Смотреть Солоне в глаза и понимать, что она говорит правду: так и есть. Отступники. Отступники повсюду. Но никто не превращается в демонов и не пьет человеческую кровь. Так странно, что почти невероятно. Целый мир за пределами Башни, о котором иные только мечтали, а иные — только в кошмарах и видели. Но разве вокруг — кошмар? Их домик, и их ребенок (уже второй), и трехногая собака, спящая в кресле, и кот, зараза, ссущий в сапоги, и горшки с геранью на окнах, и болтовня соседок во дворе, под рыбачьей сетью, вывешенной на просушку. Видеть, как Хоук машет рукой с другой стороны двора. Хоук отступница, а рядом с ней — долийка-отступница, и Андерс-отступник, который бегал из Башни раньше, чем Каллен приехал, чтобы его ловить. Ругаться с Солоной из-за ее друзей-малефикаров. Ругаться с Солоной. Снова ругаться с Солоной. Получить кастрюлей по уху и на время успокоиться — но только на время. Бледнеть, когда дети заставляют цветы летать, а кошку — искрить, хвататься за голову, читать «Трансфигурацию». Слышать, как Солона смеется, обижаться на нее. Ходить в Церковь молиться, просить Создателя подсказать, как быть и что делать, и под молчание Создателя заснуть и захрапеть на церковной лавке перед самым клиром. Проснуться, увидеть укоризненные лица сестер и униженно забормотать, что дома дети, а не дома работа, а в Церкви так тихо, спокойно и пахнет ладаном, что оно само, вот прям само. Днем служить купцу, вечером — в таверне, ночью охранять доки. Радоваться, что второй год без ломки, думать, где достать деньги на третьего ребенка, которого Солона уже чувствует под сердцем. Ругаться, что отступник-Андерс приносит в дом котенка, вздыхать, когда старая кошка принимает котенка за своего, а дочки канючат: «Па-ап, ну па-ап, ну он же такой малясенький». Заcнуть за столом. Чувствовать, как кто-то, кажется Хоук, помогает Солоне перенести его в кровать и укрыть одеялом. Пытаться возразить, что немножко полежит и побежит дальше работать, но, поддавшись искушению теплой постели, блаженно нежиться и молчать. «Андерс говорит — будет двойня», — слышать шепот Солоны на ухо. Вспомнить проклятье того малефикара: «У тебя будет детей больше, чем ты сможешь прокормить» — и ужаснуться. Увидеть во сне командора Грегора, почему-то одетого в ночную рубашку и шляпу орлесианского мага. Командор смотрит строго и говорит: «Ты всегда можешь устроиться еще на одну работу, солдат». С облегчением пробормотать в ответ: «Спасибо, командор», и провалиться в глубокий, долгий сон без сновидений.