Один (не)обычный день

- Отвали, Бьянки! - пластиковая мыльница летит в запертую дверь вслед за упаковкой ватных палочек, и Гокудера понимает, что теперь-то ему уж точно не удастся ничего утаить. Из-за вскочившего на лбу прыща такое не устраивают, как ни крути. - Ааааргх, мадонна мия, до чего же ты несносен, - рычит где-то за за дверью Бьянки, - твой обед в твоей сумке, а я пошла! Вздохнув - ну вали уже! - Гокудера вытягивает из пачки еще одну салфетку, потом подходит к двери и прислушивается. Похоже, сестра и правда ушла, или же притаилась за дверью настолько тихо, что и не заметишь. Впрочем, плевать, она все равно узнает, что ее брат - гребаный омега. Первая течка приходит всегда не вовремя, наверняка скажет она, это как первые месячные у девочек. Не расстраивайся, это совсем не конец света, ты непременно найдешь своего альфу. Прости, сестрица, но все это полная чепуха, говорит себе Гокудера. Это именно что конец света. Он встает на четвереньки, стягивает трусы и дотягивается рукой с зажатой салфеткой до задницы. Сейчас он вспоминает слова какого-то омеги с интернет-форума: "это похоже на запор наоборот, тебе будто бы хочется не чтобы что-то вышло из тебя, а чтобы что-то вошло". О да, это определенно так, фыркает Гокудера, вытирая истекающую смазкой дырку. Больше всего ему сейчас хочется быть нанизанным, словно грязный, использованный гандон, на член какого-нибудь альфы. Он с трудом удерживается, чтобы не начать мастурбировать пальцами в собственной заднице. Надо крепиться, ему сегодня еще идти в школу, он не должен ничем выдать своего нового статуса. Еще раз промокнув анус и выдохнув изо всех сил, он тяжело поднимается, надевает трусы, потом брюки и открывает дверь. Гокудера знает: дорога до школы больше никогда не будет прежней. Не только потому, что его теперь чуют все альфы в радиусе километра, но и потому, что он навсегда теперь застрял во всем том унизительном антураже, который окружал его сегодня утром в ванной. Салфетки, куски ваты - все это делает ванную комнату похожей на больницу, средоточие боли, печали и слабости. Единственное настоящее преимущество омеги - первые два-три месяца альфа не может точно определить его пробуждение. Он просто чувствует, что где-то здесь в округе появился омега в течке, чует его, но не может понять, какой из окружающих его людей и есть омега. Идя до школы домой, Гокудера молится, чтобы у него этот период продлился как можно дольше, говорят, у кого-то это продолжается до полугода. Подумать только, полгода свободы, когда только ты знаешь, кто ты на самом деле. Они не смотрят на тебя, никто ничего не понял, твердит Гокудера себе, входя в двери школы и все равно ему кажется, что все смотрят на него и только на него. Гокудера с трудом удерживается, чтобы, не подавая виду, подойти к своему шкафчику и достать оттуда учебники. Течка течкой, но последнее, что ему надо сейчас - это привлекать к себе лишнее внимание, не подготовившись к занятию. Следующие несколько часов он двигается перебежками - от туалета и обратно до класса, потом в столовую и снова в класс. И все это повязав на бедра плотный шерстяной джемпер, поясница под ним потеет и горит огнем, но так хотя бы меньше шансов, что кто-то заметит, если он вдруг "протечет". Случай, конечно, редкий - обычно смазка не выделяется настолько уж обильно, но при первой течке бывает всякое. В том числе и то, что когда-нибудь, когда ты меньше всего ожидаешь, твое тело предаст тебя. Гокудера провожает взглядом минутную стрелку на часах. Никогда еще, кажется, она не ползла так медленно. Текст из учебника плывет перед глазами, шепот одноклассников давит на барабанные перепонки так, словно это крик, в штанах чуть слышно хлюпает при каждом движении ног, а член, кажется, вот-вот встанет. Он снова переводит глаза на циферблат, как уже делал две, три, пять, десять минут назад. До конца урока еще полчаса. Гокудера понимает, что не выдержит. Промежность слегка покалывает и тянет, яйца будто увеличились в размерах, он изнывает от желания потереться задницей о стул, вот так, еще, сильнее и ритмичней. Нет, так нельзя, если он сейчас же не выйдет из класса, то начнет дрочить прямо тут. - Простите, миссис Хашимото, - Гокудера тянет руку, стараясь не привставать раньше времени, - можно мне выйти? - In English, please, - черт побери, как же он мог забыть, что на уроках английского их даже отпрашиваться заставляют по-английски. - M-may I go out? - Гокудера выцарапывает слова из охваченного горячкой мозга, боясь не успеть, - please! - Yes, you may, - учительница только успевает отвести взгляд, а он уже выбегает из класса, едва не выбив дверь, сопровождаемый смешками одноклассников. До туалета меньше ста метров, но Гокудера уже не верит, что дойдет. Член медленно, но настойчиво начинает натягивать ткань брюк, яйца ноют и горят, смазка все сильнее хлюпает в трусах. Он молится, чтобы никто не встретился ему по пути. А что если в туалете кто-то есть? А если он поймет, зачем Гокудера там? Гокудера шарит взглядом по стенам, словно выискивая там малейшую нишу, дверь, куда он, кажется, готов вжаться всем телом, раствориться, исчезнуть. Подсобка уборщика. В учебное время там почти никогда никого не бывает, внутри достаточно места, чтобы расположиться и спокойно довести дело до финала. Гокудера вбирает легкие побольше воздуха, словно собирается нырнуть на большую глубину и вваливается внутрь. В подсобке сумрачно и пахнет пылью, она даже не запирается изнутри, но зато там куча старых парт и скамеек, за которыми в случае чего можно спрятаться. Наконец-то он скрыт от посторонних глаз. Наконец-то можно привалиться плечом к стене, по локоть запихнуть руку в брюки, погладить припухшую влажную дырку. Другой рукой Гокудера обхватывает член прямо сквозь брюки, не заботясь о том, что на них останутся пятна, начинает тереться прямо о стену, попутно поглаживая и сдавливая яички. Если повезет, он сможет кончить быстро и до следующей перемены будет свободен. Насколько вообще можно быть свободным от того, что ты омега. Дверь за спиной скрипит, Гокудера оборачивается не сразу, не в силах разомкнуть хватку на собственном члене. Но когда оборачивается, понимает, что уже поздно, что с тем же успехом он мог заковать себя в кандалы и выбросить ключ на дно Марианской впадины. Хибари закрывает за собой дверь и спокойно смотрит на него. Только подрагивающие ноздри выдают то, как он возбужен. Стоит отдать ему должное, думает Гокудера, не каждый альфа будет следить за омегой, лишь бы дождаться нужного момента и оказаться с ней наедине, обычно такие вещи решаются куда более прямо. - Какого черта? - Гокудера старается придать своему голосу уверенность и даже жесткость, но при виде этих узких светлых глаз, сверкающих, словно луна со дна колодца из-под длинных темных ресниц его задница начинает пульсировать и он понимает, что контролировать себя долго не сможет. Гокудера всегда знал, что Хибари пахнет как-то по-другому. Не спермотоксикозом, потом и дешевым одеколоном, как другие парни. Хибари пахнет альфой - это Гокудера понял уже много позже того, как впервые учуял этот запах. Тяжелый, отдающим чем-то горьковатым, этот запах втекает в его ноздри, проникает в самые дальние уголки мозга, вытесняя из них последние здравые мысли. Хибари опасен даже при всем том, что альфы крайне редко нападают на омег, но для Гокудеры сейчас имеет значение только этот запах и то, что он собою обещает. И по все возрастающей дрожи в движениях Хибари он понимает, что это взаимно. И все же делает последнюю, слабую попытку уйти от того, что по всем законам природы должно сейчас произойти. - Эй, - говорит он хрипловато и нарочито громко, - я, знаешь ли, не понял... - Все ты понял, - говорит Хибари и голос его сейчас сладкий и твердый как кусковой сахар. Когда его розовый и узкий, как лилейный лепесток, язык бритвой рассекает линию губ, Гокудера сдается. Он знает, что капитулировал за пять часов до этого, едва только вошел в двери школы - школы, где обитает Хибари - но сейчас ощущение того, как он боролся с искушением, чтобы все равно поддаться ему, наполняет нутро раскаленным медом. Он знает, что и так уже весь протек, он готов, как последняя сучка и черта с два он может что-то с этим поделать. Все, что ему надо сделать, это встать лицом к стене. Едва Хибари подходит ближе и кладет руки ему на бедра, стена перед глазами из белой становится красной с черными искрами. Гокудера, выдохнув, прижимается к ее шероховатой, грубой поверхности, считает лбом каждую выбоинку, пока Хибари расстегивает на нем брюки. Молния поначалу не поддается, но Хибари терпелив и осторожен, и от этого Гокудере отчего-то страшно. Расстегнув на Гокудере брюки, Хибари легонько толкает их вниз, заставляя упасть к щиколоткам и какое-то время стоит, просто поглаживая его ягодицы, одновременно нюхая волосы Гокудеры, кожу на загривке, потом слегка проводит языком по тому месту, где шея переходит в спину, выбивая у Гокудеры тяжелый, влажный вздох. От осознания того, что Хибари может быть таким нежным, Гокудера одуревает окончательно, он выгибается, стонет, уже не сдерживаясь, трется обнаженной задницей о пах Хибари. Заканчивается все быстро. Хибари одним рывком стягивает брюки и раздвинув большими пальцами ягодицы Гокудеры, оттягивает в сторону края дырки и резко входит. Смазка помогает несильно и это все равно обжигающе, невыносимо больно. Гокудера только успевает вцепиться зубами в запястье, чтобы не заорать. Волны боли прокатывается одна за другой от задницы до кончиков пальцев, но постепенно все же ослабевает, сливается с сильными, размашистыми толчками Хибари сзади. Вместо затихающей боли в вены вливается что-то вязкое и горячее, одной своей формой вылепляющее из Гокудеры послушную, вожделеющую куклу, жадно подающуюся навстречу каждому толчку. Мысль о том, что сейчас в каморку войдет кто-нибудь и застанет их, увидит оттопыренный зад Гокудеры и охаживающую его поджарую белую задницу Хибари заставляет Гокудеру сладко вздрагивать. Внезапно Хибари рычит, приподнявшись, хватает Гокудеру за шкирку и швыряет на стоящую рядом старую скамейку. Надавив между лопаток, заставляет выгнуться и выпятить зад, затем подхватывает под бедра и снова насаживает на себя. Следующие несколько минут Гокудера уже не стонет - сдавленно сипит, в такт толчкам стукаясь зубами о край скамейки. Между его задом и пахом Хибари каких-то несколько сантиметров, но даже при этом Хибари поддерждивает такую бешеную амплитуду, что Гокудера едва успевает дрочить, не отставая по темпу. Только Гокудере все равно мало. Жар все нарастает где-то глубоко внутри, кровь уже не шумит - свистит в ушах. Пытаясь еще больше распалить себя, он пытается представить их с Хибари со стороны: он - распластанный грудью и животом по скамейке, будто переломанный напополам и Хибари, вытянувшийся в струну позади него и неистово двигающий тазом. Когда и этого становится недостаточно, он вынимает руку из-под груди, отчего грудная клетка с болью обрушивается на твердую опору скамейки и далеко, до рвотных позывов засовывает его в рот, ласкает язык и десны, в забытьи посасывает грязные от мела и собственных выделений пальцы. Ему нравится представлять себя с членом еще одного альфы во рту, может даже двумя. Если бы он заменил руку на собственном члене виброкольцом, то смог бы взять еще по парочке членов в руки, думает Гокудера. Если бы Хибари знал, что он сейчас представляет себе, то наверняка забил бы до смерти. Хорошо, что Хибари сейчас не до этого. Он на мгновение замирает, делает еще несколько коротких толчков, потом вдруг невыносимо протяжно, на выдохе, стонет и Гокудера чувствует, как его бедра, ноги, скамейку под ним заливает что-то теплое и липкое. И тут же, будто очнувшись от забытья, кончает сам. Еще какое-то время он лежит вот так, со вздыбленным задом, изнуренно созерцая тянущуюся из дырки мутно-белую каплю, неловко приклеившуюся к противоположному бедру. Все, происходившее какую-то пару минут назад кажется чем-то, произошедшим не с ним, а с каким-то другим Гокудерой. Он садится на скамейке и смотрит на Хибари. Хибари не смотрит на него, он молча застегивает пуговицы на рубашке. Гокудера вытаскивает из кармана салфетку и начинает затирать влажное пятно на форменных брюках. Ему так стыдно, что хочется смеяться.