Love story

      Девушка с русыми волосами сидела на полу в поезде, разве ей есть дело, куда едет этот поезд. Голова была запрокинута к потолку, длинные волосы спадали на грязный пол вагона. Она прижимала ноги к груди, обхватывая их руками и скрепляя их в замок. В другой день ей было бы явно неудобно так сидеть битый час, но сегодня ей было все равно.       Она впервые за долгие годы узнала, что у нее был отец. Все эти гребанные девять лет он был жив и заботился о ней, не выходя из тени. И умер, защищая ее, свою маленькую девочку. Они только встретились, а ему хватило наглости тут же ее бросить. Она зарычала, крепче прижимая к груди ноги, закусывая губу до крови, сразу чувствуя металлический вкус во рту. На глаза наворачивались слезы, и она давала им волю. Крупными каплями, стекая по щекам, они вдребезги разбивались на маленькие еле заметные брызги, сразу же становясь паром. Если бы рядом был Эрик, он бы сказал, что бесстрашные не плачут, но ей плевать, она плачет. Она даже еще не бесстрашная. Тем более рядом не было никого из бесстрашия, кто мог бы ей сказать об этом. Кто мог сказать, что эта девушка чувствовала сейчас. Боль, обиду, разочарование? Страх? Она сама не знала, как себя ощущает. Ей дали единственную надежду, что все будет иначе. Отец вернется, и все будет хорошо, они будет вместе. Но кто-то наверху явно был против ее планов. Она с семи лет думала, что осталась совсем одна. Без матери, без отца. Ее дом был без отца — это как небо без небосвода. Сейчас единственное, что она ощущала это пустоту. Она прекрасно помнила его уроки. Боевое искусство, вот чему отец учил ее с трех лет. Как правильно постоять за себя, когда она вырастет. Оказывается, он всегда надеялся, что она никогда не выберет Бесстрашие. Она помнила его последние слова отчетливо, остальное словно отрывки. Но даже в этих отрывках и вырезках отчетливо запечатлелось ее замешательство по поводу всей этой ситуации и желание эту самую ситуацию исправить. Но она не смогла. Правильно, что может кучка Бесстрашных? Что может один несчастный неофит? Что он может?       Задыхаясь в собственном бессилии и слезах, она рухнула на пол, в тот самый момент, когда кто-то запрыгнул в поезд. Теперь она неподвижно лежала на полу грязного вагончика, поезда Чикаго, куда запрыгнула сразу после его смерти. Кто знает, может именно в этом поезде она прибыла в Бесстрашие? Никто не знает. Да и ей все равно. Какая разница. Эти вагоны ничем не отличаются. Они ходят круглые сутки, по одному, казалось бы, бесконечному расписанию с небольшим лишь интервалом друг от друга. Ей повезло, что поезд ехал именно в тот момент, и ее так никто и не смог догнать. Она знала, Эрик бы догнал. Но он был слишком далеко.       Когда она находилась там, у афракционеров, она придумала себе другое имя, другую жизнь, историю, семью, часто заимствовала какие-то части для своего нового образа у понравившихся ей людей. Таким образом, ей хотелось найти себя, поймать ощущения реальности собственного существа. Так или иначе, пробыв у изгоев с малую часть времени, ты забываешь, кто ты есть. — Какого хрена! — прорычал парень, рывком поднимая ее с пола, заставляя принять вертикальное положение. Её заплаканные глаза встретились со стальным взглядом, очень серьезным взглядом серо-голубых как у меня глаз. Когда мы впервые встретились с тобой глазами, я вдруг поняла, что у мечты бывает цвет. Да, ты понравился мне с первых секунд. А теперь я тебя ненавижу. Ненавижу всеми фибрами своей души. Ненавижу настолько сильно, насколько когда-то любила. Да, Эрик, я любила тебя, но ты не узнаешь об этом. — Какого черта ты делаешь, Джессика? Мне стоит убить тебя прямо сейчас, чтобы в твоей голове больше никогда не возникало мыслей сбегать! — Эрик был явно зол и на нее, и на ее упрямство, и на ситуацию в целом, больше всего он был зол на что-то другое. Она не знала. Но ей было плевать. Она равнодушно смотрела ему прямо в глаза, выражая всем своим видом безразличие к его словам, действиям. Да, ей было похуй, что он вообще находится рядом. Она отчетливо видела, как ярость закипала в нем.       Резкий удар заставил ее упасть на грязный пол. Удар пришелся по скуле, оставляя след. Она не смотрит на него, лишь пересаживаясь в удобную позу, прислоняясь к стене, вновь подтягивая ноги к себе, сплевывает на пол кровь. Запрокидывает голову к небу, по-идиотски улыбаясь кривой улыбкой. Она слышит, как ботинки Эрика стучат по железному полу, приближаясь к ней, как к жертве. Да, она жертва. Гребанная, сука, жертва. — Эрик, оставь ее в покое, — голос Четыре звучит твердо. Она резко вскидывает голову, переводит свой взгляд на него. Когда он тут оказался? Запрыгнул вместе с Эриком? Она не заметила. Рядом Трис, такая маленькая, хрупкая моя Беатрис. Ее руки ободраны, нога кровоточит, все лицо в грязных разводах, а одежда местами ободрана. Ей явно изрядно досталось. Ей стоило подойти к ней, обнять, но она не делает этого. Наши взгляды пересекаются, твой уставший, в нем и боль, и радость, и счастье. Ее пустой. Она улыбается кончиками губ, отводит глаза. Замечает понимание в твоем взгляде. Трис, всегда счастье, пересекается с болью, а боль со счастьем. Это и есть счастье жить.       Когда она ловит взгляд Четыре, он отводит глаза. Чувствует вину. Ей плевать. Он убил его. Убил его. А кто она, если не отомстит за своего отца? Она дочь своих родителей. Быстрым резким движением встает на ноги, не обращая внимания на стоящего Эрика, застывшего с открытым ртом, собиравшегося ответить. Она бросается к Четыре и без раздумий наносит стремительный удар по лицу. Он не удивлен. Он знает. Она бьёт еще раз, а он даже не думает оттолкнуть её или даже защититься. Слезы вновь застилают её глаза, хочется кричать. Она подает на пол и заходится в новой порции рыданий. — Прости меня, Джесс, я не думал… — Он заикается. — Я не знал, Джесс, — тихо произносит Четыре. Она смотрит на него. Она знает. Знает. Но он не имел права. — Вставай и переставай реветь по бесполезным людям! Он не был тебе отцом! И никогда бы не стал им. Ты знаешь это! Так что хватит разводить нюни по несчастному папашке, который стал трусом и бежал от всех! Ты его дочь, такая же трусливая, жалкая… — Как ты смеешь, гребанный ублюдок! Никогда не смей говорить мне о нем так, ясно? Иначе я… — Она вскакивает на ноги и яростно смотрит ему прямо в глаза. Бросает вызов. А он принимает. Ее глаза горят огнем, и он скалится, ему удалось привести девчонку в чувства. Плевать ему хотелось на осуждающий взгляд. Четыре. Что ты сделал? Убил старика. Ее отца. Он был там с самого начала. Хотел убить его, а когда услышал, замер не в силах пошевелиться.       Он медленно подходит к ней, а она ждет. Ждет его удара. Он всего лишь нежно обхватывает ее за талию, на миг прижимает к себе и шепчет ей на ухо: — Не смей повышать на меня голос! Ты поняла меня, сухарь? — она впервые слышит от него такое обращение в свою сторону. Но какое ей до этого дело? Как он смеет! Она разворачивается к нему лицом и пытается вырваться. Но попытки не увенчались успехом. — Отпусти меня, на хрен! Какого хрена ты делаешь? — она кричит, брыкается. Пытается пнуть его по ноге, но не успевает. Эрик грубо, с огромной силой выбрасывает ее из вагона. Каждый в этом вагоне не мог себе представить такое развитие событий.       Четыре в ярости и в шоке смотрит на Эрика. Эрик видит взгляд и отвечает, высоко подняв брови в молчаливом вопросе, что? — Мы приехали, — бросает он и выпрыгивает из вагона. ******* Он просыпается. Первые его мысли — о тебе. Он чувствует твой запах, прикосновение твоего тела к своему. Ты спишь. Ты устала. Тебе нужно отдохнуть. Поэтому он не трогает тебя, не будит. Он молча умывается, одевается и выходит из комнаты, запирая за собой дверь.       Когда ты просыпаешься его нет. Рядом нет никого. Тебе страшно. Но ты встаешь и приводишь себя в порядок, покидаешь комнату вслед за мужчиной. Тело ужасно ноет, болит все. Каждая косточка, каждая мышца, казалось, она чувствует каждый нерв своего тела. Но девушка решила, она пойдет на тренировку. Она, как и все, неофит. Ей не нужны подачки, она не слабачка. Она докажет ему, докажет себе. Докажет отцу, что она, дочь своих родителей. Оказавшись в яме, она идет к центру. Там ее группа. В яме холодно, а может это страх перед лидером? Нет, она не боится его. Она знает, как выглядит страх. Просто в яме промозгло. Ее передергивает. Передергивает от холода, от воспоминаний, которые пытаются проникнуть в ее разум, накрыть с головой. Она не позволяет, держит их глубоко.       Она проходит к лидеру. Ее вопрос уже во взгляде, поэтому Эрик просто кивает. Он удивлен. Раздражен. Раздражен, что она вышла из комнаты, когда он оставил ее там отдыхать. Раздражен, что она делает все по-своему. Что она хочет доказать. А главное кому? Ему? Или прежде всего себе?       Эрик внимательно наблюдает, как девушка через боль бьет по груше, думая, что ничем не выдает своих эмоций. Ошибается. Он знает тебя лучше всех. Он порой понимает тебя лучше, чем ты сама себя. Она бьет грушу с такой силой, что лидер и Четыре видят, девушка на грани. Она пытается забыться, отвлечься. Это получается, пока Трис нет на тренировках. Она в больнице, Четыре настоял, а девчонка не могла ослушаться. Эрик ухмыльнулся, Джессика даже не думала о больничном крыле, и он не понимал ее. Место, где она могла бы побыть наедине со своими мыслями. Поэтому Эрик просто, как обычно, забрал ее к себе. Насильно, конечно. Но такова его природа. — Что, убогая, можешь расскажешь, как там у изгоев? Они тебя трахнули? Надеюсь, что да, я б хотел попробовать, — она вздрагивает, прекращая бить грушу. Ее грудь высоко поднимается. Девчонка злится. Еще бы. Эрик видит, что она на грани. Он сам был на грани, заткнуть рот Питеру и его дружкам. Его распирало от желания отправить его туда, откуда она вернулась сильной. Эрик был уверен, Питер не продержался бы там и двух дней.       Он упустил момент, когда она, застыв на месте, мгновенно рухнула на бетонный пол. Он видел ухмылку на лице Питера и его друзей. Чернокожая девка мигом оказалась рядом с ней, кажется, ее звали Кристина. Двое мужчин быстрыми шагами пересекли расстояние между ними. — Вставай! — холодный, властный голос мужчины с пирсингом на лице, заставил ее вздрогнуть еще больше. Ее затрясло мелкой дрожью. Слезы застилали глаза, но она понимала, она не может разреветься тут, прямо перед всеми. Она слабачка. Ты прав, лидер. Ты всегда прав, Эрик. Она не отреагировала. Продолжала сидеть на полу. Он подошел ближе, намереваясь поднять ее силой, и замер в метре от нее. Он видел, как рядом застыл Четыре, а затем развернулся и стремительно покинул помещение. Да, это было правильно.       Девчонка сидела на полу, раскачиваясь то назад, то вперед, шепча одну и ту же фразу. «Не умирай, пожалуйста.» «Не умирай, пожалуйста.» «Не надо, не надо. Не трогайте, пожалуйста.» Сердце пропустило удар. Она сломалась. Не выдержала.       Да, она сломалась. Ей как и всегда плевать. Она хочет к нему. Хочет вернуть его, но понимает, это не возможно. Четыре убил его. Убил. А он умер. Он умер. Отец.       Параллельно с ощущением нереальности, возникают еще такие ощущения, как чувство будто бы ее тело не ее, нет ощущения принадлежности ей. Оно воспринимается так же, как предметы вокруг. Это же касается и мира в целом. Она чувствует его абсолютную плоскость и нереальность. Она чувствует ту темноту, которая со смертью её отца поднимается в ней, заставляя ее прочувствовать темноту всю. Вот только проблема в том, что она умом понимает, но вот чувствами. Ей не хватает интереса для того, чтобы жить. А он не понимает. Дело в том, что как только он умер, закончился и её интерес ко всему в этом мире — людям, отношениям, любимым ранее занятиям, мечтам и планам. Она перестает ощущать себя, и все остальное теряет значение.       Воспоминания нахлынули с новой волной, забирая ее целиком.  — Я никогда не думал, что ты выберешь Бесстрашие, как когда-то я, твой отец, — его голос был грубым, тихим, с легкой хрипотцой. — Я всегда надеялся, что ты выберешь любую из пяти фракций. К примеру, Дружелюбие, тебе бы оно явно подошло, Джессика. Я всегда надеялся, что то, чему я тебя учил, никогда тебе не понадобится, — он подошел ближе, прикасаясь рукой к моей щеке и проводя пальцами вниз по подбородку на секунду задерживаясь на ямочке. Я задержала дыхание, стараясь не дышать, всего на миг, прикрывая глаза. — Ты так на нее похожа, на маму. Только характер видно мой, — в его глазах я отчетливо вижу слезы. — Папа… — мои губы не слушаются, но с них слетает такое легкое одновременно родное слово. Отец. Напряжение, до того сковавшее тело, разом слетело словно его никогда не было. Я стояла и смотрела в родные глаза, и слова застревали в горле. Я словно забыла, все слова на свете, пыталась впитать черты лица своего отца. Мы с тобой редко виделись, а на тренировке, которые ты проводил, ты зачастую был замотан в тряпки, скрывая свои синяки от дочери, либо твое лицо было покрыто таким слоем грязи и пота, что разобрать в нем твои черты лица было почти невозможно. Но я была ребенком. Поэтому я совсем не помнила твоего лица. Так мне казалось. Но оно врезалось в мою память, словно кто-то иглой всадил ее туда, далеко, чтобы никто даже я сама не смогла достать их оттуда. И мой отец заплакал. Я не видела мужских слез столько, сколько не видела ее лица. Последний раз я видела его слезы на лице, когда не стало мамы. Но и совсем скоро в моей жизни не стало и тебя, отец. — Послушай, детка, я должен тебе рассказать. Существует проблема, разрушающая наш мир, — ее держат втайне. Наши родители, учителя, лидеры, все невольно берегут и скрывают эту тайну — некоторые причем вовсе не по злому умыслу, а ради родных. Они лишь хотят уберечь своих, родных, как я тебя, детка. Год за годом эта проблема непрестанно усугублялась — в результате каких-то непостижимых экспериментов. Если мы и дальше не попытаемся решить все, вполне вероятно, что в течение ближайших поколений человечество просто исчезнет с лица Земли.       Однако проблема не в беспокойстве целых городов и отдельных граждан. Социальные структуры далеки от нужд людей и обезличены. Утрачивает свое значение семья, как таковая, несмотря на наши отчаянные попытки углубить и поддержать семейные связи и узы. Поддаваясь влиянию этого больного мира, мы страдаем от все новых и новых недугов — физических и психологических. При этом мы до сих пор не способны понять исходную проблему — источник всех наших невзгод. Это Эрудиция. Они боятся. Есть люди, которые не подчиняются их экспериментам.       Это плохие новости. А хорошая новость в том, что есть уже люди, которые обнаружили причину нашего плачевного состояния. Они не принадлежат к какому-то единому слою, фракции и не объединены какими-то общими взглядами. Единственное, что их объединяет, —это их умение нейтрализовать действие сыворотки. Разум таких людей не укладывается в эти рамки, что означает, что их практически невозможно контролировать.       А теперь самая хорошая новость. Жизнь таких людей полностью изменилась к лучшему. Они энергичны, продуктивны и исполнены любви. Они сохраняют безмятежность даже в самых сложных обстоятельствах. Они научились скрываться. Приспособились к этим жестоким условиям. На самом деле спокойствие, безмятежность и радость естественны для человека, живущего за пределами проблем. Эти люди, дивергенты, Джесс. Это генетически чистые люди, они наше будущее, без них наш род, как человечество, перестанет существовать. Береги себя. — Я не понимаю, — мой голос звучит громко, но не уверенно. Я впервые за долгое время слышу его. — Скоро поймешь, девочка моя. Но тебе нужно уходить, здесь тебе опасно, — он говорит быстро, тихо. Но я слышу его. Я даже не догадываюсь, что не я одна его слышала в тот момент. — Я так люблю тебя, дочь моя, — слезы снова застилают его и мои глаза. Я рада ему, но хочу знать. — Я была совсем ребенком, когда ты исчез из моей жизни. Почему, отец? — я не узнаю свой голос. Он дрожит. Меня трясет то ли от холода, то ли от ожидания. Ты даже не успел ничего сказать в свое оправдание, как раздался, выстрел и меня обдало жаром, оглушило. Я ровным счётом ничего не воспринимала зрительно из-за света, которым ослепили нас, свет был слишком ярок. Я зажмурилась, поморгала. Мое сердце забилось чаще. Выстрел. Отец. Эрик. Сегодня — тот день, когда я должна была уйти. Сегодня день, когда Эрик ради неофита явился в лагерь изгоев.        Лучше бы я не открывала глаза. Мой отец стоял на одном колене, с сожалением глядя на меня. В его глазах плескался страх, любовь и понимание? Он знал, что сегодня умрет. Нет, этого не может быть. Я взвыла и ринулась к нему. — Отец! — надломленный голос прозвучал как гром среди ясного неба в этой тишине. — Стой, девчонка! — одной рукой кто-то схватил меня за талию и поднял, перекидывая, как мешок через плечо. Я забрыкалась, царапая и пиная своего «спасителя», и он отпускает меня. Почувствовав землю под ногами, бегу к нему. Падаю на колени рядом с ним. На земле собирается лужа крови. — Не умирай, пожалуйста, папа. Не бросай меня. Пожалуйста. Не уходи. Прошу тебя. Нет, нет, нет. Ты не можешь оставить меня, — шепчу я. — Пожалуйста, не уходи. — Я кричу, но ты уже не слышишь…       Воздух вспарывает моим воем от боли. Мир меркнет и исчезает во тьме. *******       Она становится бестелесным равнодушным наблюдателем за этим миром и за оболочкой. Она не хочет так существовать, она помнит, как было здорово в тот другой период, хотя и не чувствует сейчас ничего. Она понимает, что это очередной раз, когда нужно предпринять отчаянные попытки поиска себя, которые должны быть немного лучше, чем тогда в детстве.