Немного огня

А Бог живущих в тени и дарующих свет, Это только огонь и не более, нет, Это только огонь, что в нем грех, а?

Они говорят, я свихнулся. Чепуха! Разве можно свихнуться в мире, где все сошли с ума? Где облака с травой давно поменялись местами и теперь небо медно-зеленого цвета пытается очиститься каждое утро, но в итоге все равно стыдливо напяливает на себя крикливые птичьи стаи и болотно-жухлое невеселое солнце. Растения белеют от невысказанной тоски и желания приобрести крылья, кучкуются в маленькие перистые группки, пропадают из поля зрения каждый раз при увеличении скорости. Свихнулся! Можно подумать, я один замечаю все происходящее вокруг. Почему никто, кроме меня, не видит пропажу цвета? Все тускнеет, все теряет очертания, смысл существования и клеточные стенки, все уходит в небытие, и только красный остается неизменно пугающим, неизменно ярким, неизменно простым и таким совершенным одновременно. Красный — цвет императоров и душевнобольных, цвет умирающих листьев, цвет пообедавших акул и усталых мясников. Красный — символ свободы. Красный везде: в волосах девушек-панков, в похотливо изогнутых линиях метро. Красный сопровождает вас от начала и до трагического финала, он всегда верен вам и всегда с вами — стоит лишь нарушить тоненькую розовую пленку, и он вырвется наружу, превратит любую другую сущность в алые потоки и поможет обрести долгожданную свободу. Красный — цвет огня, символа свободы и смерти, что, в сущности, одно и то же, как две стороны заплесневевшей от старости и обиды медали. Оранжевый — тоже цвет огня, хотя он и считается цветом психов, но мне теперь нравится оранжевый, ведь он огонь, тоже свобода, желанная и бесконечная, как нутро пропасти. Я люблю огонь. Он, как и красный, повсюду: в кошачьих глазах, одиноких фарах нашего «штаба», дебильных одежонках Дэна, он наполняет изнутри Драго — и в эти моменты я не могу отвести глаз от алых всполохов игры. Сама игра Бакуган наполнена красным, как перезрелый помидор, вот-вот лопнет и заполнит реальность остатками тонкой, липнущей к нёбу кожицы. Я псих! Странно слышать это от таких, как Дэн, которые рвут все границы мыслимого своим асимметричным сознанием. Словно я виноват в том, что у меня вдруг открылись глаза. Глаза, которые теперь наполнены великолепным огнем, я сам видел утром в зеркале чистейший оранжево-красный блеск. Я не мог отойти от этого чистилища реальности, где каждому дается правда, но не каждый в силах ее понять и оценить, принять ее немелодичный блеск и кривые линии, я упивался потрясающими цветами и хотел навеки вобрать в себя совершенные оттенки, но мне помешали. Мне всегда мешают! Только он принимает меня таким, какой я есть, он тоже обожает огонь и видит его в моих глазах, он сам говорил мне об этом, а ему можно доверять, я знаю, ведь все, кто способен разглядеть великолепие огня, просто не могут лгать, ложь недоступна таким, как мы. Как я, как он. Но мы не одиноки, пока есть друг у друга, мы можем сражаться с остальными во имя огня и побеждать: жрецы огня, воители огня, победители огня, пленники огня.

Убегают слова, их и так не понять, А держите, держите, держите меня, Чтобы я не лопнул от смеха.

Они хотят отнять тебя у меня, я понял. Все их жалкие усилия направлены лишь на это! Лучше бы занимались своими мелкими делами, меняли Вселенную на игрушечные шарики, поддерживали протухшие нормы, но нет, они хотят забрать огонь, то единственное, что дает мне силу. Но я остаюсь спокоен, убийственно спокоен, я не хочу выворачивать душу в угоду им, я никому не скажу об огромной силе огня, и они не смогут ею воспользоваться. Они что-то говорят о несоответствии какой-то стихии, хотя мне абсолютно наплевать на всё стихии мира, когда у меня есть всепоглощающее пламя, они называют меня сумасшедшим, фанатиком, они пытаются обратить меня в свою глупую веру в разноцветные игрушки и пластиковые карточки, они кричат что-то про психов-вестов, но меня это только раздражает. Мне не нужны дети с их дурацкими идеями и устаревшей моралью, я хочу лишь быть с тобой, быть с огнем, ведь ты и есть огонь, ты — высшая его форма, ты можешь управлять им и подчинять своей воле. Я хочу уметь это, как ты, я хочу быть равным тебе, хотя ты и смеешься, говоря, что я полезен гораздо больше, чем ты, я не могу понять это. Разве какие-то данные о том отходнике Реальности, где я вынужден жить ради тебя, об их ничтожных планах могут стоить хоть одного твоего взгляда, хоть одного твоего жеста? Я раздраженно посмеиваюсь над ними. Глупые дети, глупые говорящие шарики, неведомым образом превращающиеся в огромных монстров, глупая маленькая белая коробка на колесах, глупые и ненужные железяки на руках с непонятными палочками и циферками, глупая борьба. Какой смысл воевать, если на стороне противника есть ты? Что вообще может иметь смысл, кроме огня и тебя? Я готов хоть сейчас оставить этот рассадник маленьких недоумков и уйти к тебе, посвятить себя тебе, учиться у тебя общению с огнем, помогать тебе… Но ты говоришь, что пока еще не время, ты улыбаешься, принимая у меня очередного жучка, и небрежно бросаешь его куда-то в угол. Я неотрывно наблюдаю за тобой, я жду момента, когда твои зрачки вспыхнут ослепительным пламенем, и я опять, как зачарованный, буду пытаться поймать отблески твоего огня, запереть их в себе, возвести их на самый высший пьедестал, я хочу поклоняться им, хочу видеть их вечно, они — единственное, что дает мне силу терпеть отсутствие тебя. В такие минуты ты сливаешься с огнем в единое целое, ты — пламя, ты — красный плащ, небрежно откинутый в сторону, алые всполохи на веках, оранжевые пятна моего восхищения, желтые блики на покрывале, гранатовые отметины на моей коже. Я не понимаю, зачем нужны эти бессмысленные и свойственные животным телодвижения, но это приносит тебе удовольствие и я готов подчиняться тебе снова и снова. Ты — смысл и основа моей несовершенной жизни, и я готов на все ради тебя, хотя ты часто причиняешь мне боль. Просто поделись со мной огнем, единственным, что важно в этой тусклой, усталой реальности.

Немного огня — серединa пути, Немного огня тебя может спасти В блеске обмана…

Я очень сильно устаю от них. Эти ненормальные так и не отстали от меня со своими жалкими проблемами, они ходят за мной, ни на секунду не оставляя одного. Они не доверяют мне, ведь я, по их мнению, совершенно спятил. Я всего лишь сижу у костра, вспоминая твои глаза и видя тебя в бушующем пламени, а они носятся рядом со своими игрушками, дергают меня, не дают сосредоточиться своими криками. Особенно усердствуют Дэн и Ингран — кажется, этот маленький зеленый шарик так зовут, хотя мне, в общем-то, наплевать. Имя уже не имеет значения, оно всего лишь закорючки на бумаге или пара звуков в речи. Мне безумно нравится твое имя, оно короткое и емкое, оно совершенно подходит тебе и отражает твой огненный характер, а все остальные имена — лишь неудачная пародия на твое. Мое имя мне тоже не нравится, его слишком часто используют сумасшедшие дети, и оно уже звучит не как загнанный в сеть ветер, а как всего лишь шуршание пакетиком растворимого обеда, который составляет весь наш рацион. У меня абсолютно нет аппетита, я не хочу даже прикасаться к этой гадости, но Дэн чуть ли не силой запихивает в меня еду. Мне нельзя ссориться с ним, иначе он может что-то заподозрить, поэтому я с трудом глотаю пару ложек и морщусь, вспоминая бесподобный вкус твоего кофе. Только огонь и поддерживает меня. Когда мои силы и терпение уже на исходе и я готов взорваться, я бросаю взгляд на костер, и летящие во все стороны искры, поджигающие воспаленный воздух, успокаивают меня. Запах дыма навсегда поселился в моей куртке отвратительно-зеленого цвета, и он тоже помогает мне перевести дух. Я не понимаю, как я раньше мог жить без дыма, без опаляющего жара ночного костра, как мог носить кошмарные зеленые вещи и довольствоваться компанией таких идиотов. Огонь открыл мне глаза, огонь спас меня от серых, унылых мыслей, и теперь мое сознание широко, как никогда раньше, огонь научил меня бороться и надеяться, огонь помог мне осознать себя. Теперь я могу четко сказать, кто я. Я — воин огня, я поклоняюсь огню и люблю огонь, я — самый преданный и верный его соратник. Как ни странно, я не помню, что было до того, как я осознал величие огня. Самое первое мое воспоминание — о тебе, ты подал мне руку и помог подняться, рассказал мне, кто я такой, а после отвел в какое-то огромное помещение и продемонстрировал свое величие с помощью маленького красного шарика, в один момент превратившегося в огромную ящерицу. Ящерица беспрекословно подчинялась тебе, все вокруг горело и плавилось от пламени, и тогда я осознал, насколько ты могущественен и насколько велик огонь. Я был счастлив, что ты выбрал меня для передачи твоих знаний, я признал власть огненной стихии, и с тех пор во всем внимаю тебе. Лишь твое мнение для меня важно, все остальные — никчемные куклы со сбившейся программой. А они не верят мне. Они говорят, что огонь — всего лишь стихия, что огонь опасен, что мне не стоит сидеть всю ночь у костра и что обязательно надо идти в эту унылую белую коробку, расстилать простыни, сотканные из молочного утреннего тумана, ложиться на спину и закрывать глаза, проваливаясь в убогую черноту. Я ненавижу черный. Он засасывает все остальные цвета, даже божественный красный, он заставляет меня забыть о тебе, он подкрадывается всегда неожиданно и коварно и отпускает неохотно, как маленькую мошку из паутины. Черный как плесень, как проклятие этого мира, черный сопровождает войны и несчастья, черный в глазах уличных бродяг, в перьях надоедливых ворон, черный в моих волосах, и поэтому я ненавижу свои волосы — опостылевшей ночью я пробираюсь на кухню, достаю нож и режу проклятый черный, отправляю его в небытие, выдираю его из потемков своего сознания, я упиваюсь черными обрывочными нитями, одиноко лежащими на полу, я побеждаю черный снова и снова. Я отбрасываю хрустальное лезвие, запачканное в обломках черного, и смеюсь: он не сможет заставить меня забыть об огне и тебе, теперь точно не сможет.

Чудеса далеки, а за зеркальным окном Нет теней, и дикий полдень настоялся вином, А это только вино, что в нем грех, а?

С тобой что-то происходит, не сразу, но я замечаю это. Твой смех, раньше пляшущий, как маленькие искорки, становится безжизненным и вялым, подобно скоплению золы. В твоих глазах пламя вспыхивает все реже и реже, движения больше не обжигают воздух, и даже твой плащ тускнеет, превращаясь из ослепительного красного в усталый ржавый. Я пытаюсь помочь тебе, я развожу в огромном камине огонь, я сажусь рядом с тобой и начинаю говорить о возможностях алого, но ты тяжело вздыхаешь и не отзываешься. Даже твой шарик не радует тебя, и твоя тоска расползается вокруг, подобно ненавидимому мной черному, подобно мрачному пепелищу. Вокруг тебя огня становится все меньше — камин безжалостно тушится, плащ вешается в шкаф, а я остаюсь один в объятьях смеющегося черного, в то время как ты достаешь позвякивающее стекло и уходишь на кухню. Я пытаюсь тягаться с чёрным, пытаюсь прожечь его вокруг себя, но мрак поглощает мой разум и я вырываюсь из его объятий. Ты молчишь и странно улыбаешься одной половиной рта. Вторая половина скрыта в тени, и я думаю, что это отличное сравнение — часть тебя всегда скрыта от глаз посторонних, никто не знает, что мы с тобой замышляем, и не узнает до той самой поры, когда огонь нанесёт свой последний, сокрушительный удар. «Я жду этого момента, как молодой повеса ждёт свиданья с развратницей лукавой»… эта фраза неожиданно появляется у меня в голове, и я удивлённо пытаюсь понять, что она означает. Сразу же всплывают странные, непонятные ощущения, которые периодически донимают меня, гоняются за мной в течение довольно продолжительного времени, они словно маленькие молоточки, шумящие в моей памяти. Я раздражённо дергаю головой, желая избавиться от них, мне неприятны эти острые осколки мыслей, царапающие мою картину мира. Каждый раз, когда я пытаюсь хоть немного прислушаться к ним, я ощущаю, что что-то внутри меня вот-вот перевернётся, а я не хочу этого, мне нравится моё теперешнее состояние. Не хочу. Они уходят, рассыпаются в блестящую пыль, они всегда уходят, если не обращать на них внимания. Я боюсь, что это может случиться и с тобой — ты тоже уйдешь, тоже рассыпешься золой по сожженной реальности, стоит лишь равнодушно отвернуться и уйти. Нельзя уходить, нельзя бросать тех, кто тебе дорог, иначе можешь потом навсегда остаться один. Я подхожу к тебе, осторожно ступая по клубящейся черноте пола, до которой не доносится узкая полоска света. Она начинается лишь с твоей шеи, будто отрезая голову от темноты, и кончается чуть выше рта, так что я не вижу выражение твоего лица, не вижу глаз, мне достается лишь половина улыбки, жуткой, как мрак вокруг. Холод бежит по моей коже, по моим венам, мне становится так страшно, что я невольно вздрагиваю всем телом и ищу живительный источник света и огня, маленькую кнопочку на стене, почти незаметную для непосвященных, ищу, но не могу найти. Она тоже растворяется в черном, все вокруг растворяется в черном, я не вижу своих рук, не чувствую своего лица, мне кажется, что на мне застывает такая же, будто вырезанная из окружающей темноты улыбка. Клубы черноты внизу танцуют, словно диковинные пауки, они оплетают мои ноги паутиной и шевелят своими крошечными лапками, пытаясь добраться до того сгустка огня внутри, что всегда поддерживает меня… захватить его и подчинить своей воле. Мои мысли медленно останавливаются… плывут устало и тягуче… словно они тоже оплетены паутиной, я чувствую, что воздух густеет настолько, что я не могу сделать вдох… Время вокруг замирает. А затем ты подносишь стекло к своей улыбке, торопливо глотаешь кроваво-красную жидкость, и время снова несётся вскачь, повинуясь твоей воле. Ты встаешь, и темнота испуганно отступает, жмется в угол, отдает мои силы, и я быстро глотаю обжигающе ледяной воздух вокруг, пользуясь свободой, пока есть возможность, я снова принадлежу себе, а не проклятому чёрному. Ты включаешь свет, и мрак убегает, он больше не опасен. Ты глотаешь снова и снова, прислонившись к стене, я снова не вижу твоего лица, но сейчас вокруг меня свет и огонь, и мне больше не страшно, я просто жду, пока ты закончишь. Ты впервые делаешь это на моей памяти, и мне непонятна сама суть происходящего. Что это? Какой-то загадочный ритуал? Может, огненная жидкость придаёт силы, так необходимые в борьбе? Я представляю, как огонь растекается по всему моему телу, как живительное тепло согревает и мягко уверяет в собственной вечности и неуязвимости, и мне становится настолько хорошо, что твоя улыбка уже не кажется отражением ужаса, а всего лишь перекликается с моими собственными ощущениями. Всего лишь передаёт тепло пламенной Вечности, куда я мечтаю попасть после смерти. Вокруг только огонь, только вспыхивающая прямота его искр-рубинов и никакой изменчивости чёрного, только жар оранжевых всполохов тигриных глаз, затмевающих любой холод тёмно-синего, только алое потрескивание топаза, смеющееся в лицо гнильному спокойствию зелёного. «Валгалла», — незнакомое слово снова появляется в моём разуме, и я стараюсь загнать все ненужные ощущения подальше в глубины памяти, надеясь, что всё растворится в иссиня-чёрной пропасти глубин моей головы. Мрак уничтожает всё, так почему бы ему не сожрать ещё парочку поднадоевших образов? Ты делаешь последний глоток, резким и оттого ещё более прекрасным движением бросаешь стекло куда-то в самый дальний угол комнаты и совершенно не похожей на твой обычный стремительный шаг шатающейся походкой уходишь в ванную. Оттуда в скором времени слышится плеск воды, ты трясёшь головой, как мокрый щенок, выходя с ошмётком белого в руках и вытирая свои божественные светлые волосы. Я бы сделал их более чудесными, просто добавив немного алого, но они и так очень хороши. Куда лучше, чем мои несчастные мрачные сосульки, выглядящие особенно уродливо рядом с твоей причёской. Я пытаюсь что-то спросить, но ты отмахиваешься и бредёшь в спальню, цепко схватив меня за руку и утаскивая за собой. В этот раз ты ещё более резок, чем обычно, но мне и вправду всё равно: боль — совсем не главное, боль от огня можно и нужно терпеть, за каждое прикосновение к чуду надо платить. В первое время на моей коже постоянно расцветали алые отметины, но я не мог перестать пытаться прикоснуться к источнику вечной энергии, мне было слишком мало тепла, слишком мало опаляющего жара, слишком мало оранжевого и красного цветов… Сейчас я стараюсь держать себя в руках, ведь ненормальные дети опять достанут меня и не будут подпускать к костру, а я тогда совсем загнусь, оставшись бессильным и беспомощным против всепоглощающего чёрного.

А что хранила душа, так того не отнять, А держите, держите, держите меня, Чтобы я не лопнул от смеха.

Кажется, до слабоумных детей наконец-то доходит, что им не рады. Они отстают от меня, они дают мне спокойно насладиться костром и вдыхать терпкий аромат дыма, они забирают дурацкий зелёный шарик и не гонят меня спать в темноте. Они больше не зовут меня на идиотские собрания, где обсуждают что-то непонятное, и у меня возникает ощущение, что их слова окрашены во все оттенки серого. Я теперь предоставлен самому себе и, думаю, впервые за последнее время счастлив. У меня есть нежный аромат мелких частиц угля, у меня есть одежда цвета закатного солнца, есть встречи с тобой, оттенка кровавого бархата, а всё остальное пусть катится во мрак. Даже твоя ящерица мне по вкусу больше, чем ящерица этого идиота Дэна: твоя величественнее, решительнее, она никогда не отступит и будет драться до последней капли пламени. Есть лишь одна деталь, которая меня напрягает — это твой помощник. Я совсем не чувствую в нём великой силы, совсем не чувствую готовности умереть во имя огня, он — не наш. Он ходит за тобой, и в его взгляде я замечаю рабскую покорность, которая меня безумно раздражает. Я не отдам тебя, не отдам какому-то голубоволосому придурку своё личное чудо, свой личный источник вдохновения. Я пытаюсь сказать тебе, что он ничем нам не поможет, он чужой, и это особенно ощущается в момент, когда он приходит к тебе сегодня утром. Он всегда смотрит на меня как на ничтожество, я отвечаю ему тем же, я готов вступить с ним в бой и победить во имя тебя, но ты выгоняешь меня из комнаты и просишь «заняться чем-нибудь нормальным». Я разжигаю камин, как всегда, я не знаю занятие лучше этого, но когда ты возвращаешься, твоё лицо портит недовольная гримаса. После разговора ты мрачнеешь ещё больше, я вижу, как чёрный обволакивает твоё тело и твои мысли. Кажется, я теперь знаю причину, что постоянно гасит твоё огненное настроение и заменяет его тоскливой серостью. Если он не прекратит постоянно гасить тебя… что же, я вмешаюсь. Меня ничто не остановит, даже презрительный взгляд, даже презрительный смех этого «помощника». Скорей уж я посмеюсь над его телом, окрашенным в божественный красный: хоть тогда оно обретёт совершенство и красоту. Не отстаёт. Наоборот, он приходит всё чаще и чаще, они ссорятся, я не хочу подслушивать, но всё равно до моих ушей долетают слова «этот эксперимент заходит слишком далеко, надо его прекращать», «всё идёт как надо, его речь и поведение становятся всё более и более нормальными», «всё становится только хуже, он фанатик, сумасшедший фанатик, неужели ты этого не видишь, он лишь научился это скрывать, твои бестолковые чувства слепят тебя», и хмурюсь. Теперь чёрный пришёл и ко мне, налетая тенью на моё лицо, и мне страшно хочется прекратить происходящее. О ком бы они ни говорили, меня уже раздражает этот бесконечный спор. А прекратить можно лишь одним путём. Чёрный уйдёт, споры уйдут, твой внутренний огонь никто не потревожит… я оглядываюсь и замечаю около камина очертания предмета, который вполне может мне помочь. Как же меня вгоняют в тёмную тоску эти бесконечные коридоры, где ты живёшь. За одним коридором следует второй, за вторым третий, за третьим четвёртый, и все они одинаковы. Он идёт по тускло освещённому промежутку, боязливо дёргаясь, а затем вдруг замирает, недоверчиво прислушиваясь: наверное, услышал мои шаги. Я тоже замираю, покрепче сжимая рукоятку, и жду, разглядывая туманную серую даль. Из-за плохого освещения ничего не видно дальше собственного носа, но у меня-то зрение хорошее, в отличие от него, так что я не боюсь быть обнаруженным. Он, испуганно оглядываясь, продолжает свой путь, а я иду за ним. Специально издаю как можно больше шума, шурша плащом, превращая каждый шаг в громкий и торжественный звук. Он снова останавливается, задавая странный и нелогичный вопрос, на который у меня нет ответа, да он и не нужен. Чужак возвращается, судорожно оглядывая каждый миллиметр, и идёт назад, пройдя совсем рядом со мной, но не заметив. Прекрасный момент для нападения, но я пока медлю. Пусть сначала расплатится за своё поведение, недостойное меня, недостойное тебя. Он возвращается, нервно оглядываясь и крепко держась за своё бесполезное оружие на руке. Он серьёзно верит, что это может помочь? Какая-то жалкая железяка против той огненной мощи, что избрала меня своим глашатаем и посредником? Вот оно, живое доказательство превосходства алой стихии над глупыми коричневыми созданиями, насколько же они глупее, насколько хуже… Пожалуй, время пришло. Ещё пару шагов — и это недостойное тебя создание окажется в более населённой зоне, нас могут заметить, а мне это вовсе не надо. Провести остаток своих дней в мрачном аналоге чистилища вместо помощи тебе, разве оно мне нужно? Я нападаю резко, со спины. Естественно, он не ожидал такого, да и кто бы ожидал? Он падает, прямой, как струна, на живот, будто подкошенный, хотя мой удар был направлен совсем не на ноги… а впрочем, плевать. Струна, не издавшая ни единого красивого звука в своей жизни, не поучаствовавшая ни в единой совершенной сонате, бесполезная и больная ржавчиной струна с оглушительным треском рвётся, оставляя после себя много крошёной красноты. Она гораздо полезнее струны, она превосходна и тягуча, она заливает тусклый коридор и оставляет серость заламывать руки в других углах. Я чувствую этот превосходный запах, лёгкий привкус его на языке, на глазах, на всём теле и с наслаждением упиваюсь им и затягиваюсь, но его мало, ничтожно мало, безумно мало, мало, я хочу больше, я хватаю этот толстый прут и добавляю им, доламываю струну, рву её на части, заставляю её полностью скрыться перед обожаемой мной краснотой. Кажется, крошка попадает мне на одежду, впрочем, я даже рад, наконец-то ненавидимая мной зелёнка скроется под чем-то божественным, ослепительным в своём совершенстве, я не чувствую себя, я растворяюсь, полностью растворяюсь, мне хорошо и я оглушительно смеюсь, стоя над полностью разбитой и поверженной перед силой огня струной. Твоя музыка закончилась, шепчу я, умирая от восторга, я уже не существую — я наконец-то выполняю моё предназначение, я… отныне ни один очередной глупец, ни очередная ничтожная струнка не заткнёт меня, я остаюсь верен моему огню, ничего и никогда не сможет отвратить меня. Я — соната, я — ослепительный менуэт, я — гамма, я — сладострастная опера, я…

А догорающий звук уже едва различим, Бледнее бледного, да, но ты не молчи, Ведь это только игра, что в ней грех, а?

Я думал, что ты обрадуешься, но ты почему-то совсем не рад. Даже не так: твоё лицо искажается настолько, что я пугаюсь и на всякий случай врезаю тебе по лицу. В тех идиотских фильмах, что смотрели дети, так делали, когда люди строили такие же лица… Я сообщаю тебе, что всё готово и переживать больше не стоит. Красная крошка сыпется с моей одежды, и мне это безумно нравится, я распространяю красный вокруг себя…разве это не прекрасно? Твоё лицо на протяжении моего сбивчивого рассказа меняется так быстро и так часто, что в конце я уже в полной растерянности. Разве я сделал что-то не так? Избавился от фальшивящей струны, неужели в музыке так не делают? Теперь наша симфония будет звучать чисто и радостно, теперь мы сможем без всяких глупых препятствий уйти в служение огню, теперь всё будет по-другому. Но тебя это совсем не волнует: даже на фоне почти мёртвого камина, даже среди унылого чёрного твоё лицо словно светится, оно настолько поразительно контрастирует со всем в этом тоскливом мире, что я совершенно теряюсь. Неужели я сделал что-то неправильное, надо было оставить неправильную мелодию так, как есть? Ты не отвечаешь ни на какие вопросы, бросаешься сломя голову вперёд, и я остаюсь совершенно один с поверженным огнём и глумящейся темнотой. Я немного дрожу от холода, мне страшно в темноте, и я самовольно разжигаю источник своей силы в темнице из кирпича. Обычно этим занимаешься ты, как старший, как более посвящённый, но сейчас придётся отойти от опостылевших правил. Я сижу достаточно долго в одиночестве, любуясь алыми всполохами и греясь в нежных лучах мягкого оранжевого, но в итоге возвращаешься ты и всё становится совсем странно. Ты молчишь сзади, казалось, рассматривая огонь и погружаясь в подобие нирваны вместе со мной, но затем происходит непонятное: ты молча берёшь меня за руку и в полной тишине ведёшь в ненавидимое мной место. Струи ледяной ненависти обжигают меня, зачем-то смывая божественную краску с моего тела, мне это не нравится, но сопротивляться тебе я не могу и не хочу, поэтому покорно подставляюсь. Моё тело снова приобретает обычный ненавистный вид, разве что немного красного остаётся под ногтями. Ладно, я переживу, я всё переживу. Только перестань молчать, слышишь, перестань упорно смотреть в пол и тяжёло дышать. Твои руки подрагивают, твоё тело дрожит, уподобляясь мерзкому желе, а я растерян, я совсем не знаю, что делать. Я сломал неверную струну, я уничтожил фальшивый звук, что не так, что же тебе не нравится? В полном молчании мы выходим из ванной. Твоя спальня вся в красном, не передать словами, как мне это нравится, я улыбаюсь и провожу рукой по божественно красивой кровати. Ты подталкиваешь меня вперёд, к кухне, опять не глядя на меня, ты бьёшь меня по руке — это не больно, просто неприятно, и я окончательно перестаю понимать, в чём дело. Ты выглядишь как живой мертвец, бледный, трясущийся… жалкий? Не так должен выглядеть предводитель, сильным мира сего нельзя показывать слабость, и я неодобрительно хмурюсь. Подданным огня непозволительно быть хуже кого-то, слабых надо уничтожать. Всегда.

А что хранила душа, так того не отнять, А держите, держите, держите меня, Чтобы я не лопнул от смеха.

Мы садимся за стол. Мерно тикают часы. За окном занимается рассвет — великолепное чистое сосредоточение красного. Я смотрю, как облака постепенно становятся всё красивее, и жалею лишь о том, что не могу жить вечно и менять время по своему усмотрению. — Послушай меня, — говоришь ты, поднимая голову. Я перевожу взгляд, и что-то во мне умирает навсегда: ты плачешь. Отвратительное зрелище, думаю я и брезгливо отодвигаюсь. Капельки воды, текущие по твоему лицу, с тихим звуком падают на стол. Мне очень хочется пойти, найти твою маску и надеть на тебя, скрыть это уродство от моих глаз, от глаз всевидящего бога пламени. — Твоя стихия не огонь. Я… я, конечно, был неправ, когда… Ты роняешь голову на стол и плачешь навзрыд, а во мне крепнет ненависть и злоба. Моя? Моя стихия не огонь?! Как он может говорить такое мне! Я вскакиваю и начинаю возмущённо ходить вокруг стола. Потом кидаю взгляд на изумительный рассвет и стараюсь успокоиться. Это наверняка проверка, думаю я, просто обычное испытание. Сейчас он рассмеётся, поднимет голову, прижмёт меня к себе и… — Я думал, это отличная идея, — мерно говоришь ты, не поднимая головы. Как робот. Мерзкая железяка убогого цвета, не умеющая ничего. Не осознающая величия огня. — Я любил тебя. Хотел тебя. Я поймал тебя с помощью этого идиота Шедоу и сказал: «Выбирай, либо смерть, либо ты отдашься мне и перейдёшь на сторону к вестам». Я был не в себе. Я сходил с ума, мне… — он противно всхлипывает, — мне казалось, что так будет лучше для всех, я был обыкновенным идиотом. Знаешь, что ты ответил мне? Я смотрю на него и не узнаю. В моей голове будто что-то ломается, я начинаю слышать сразу несколько голосов, они говорят мне: «-300, уровень жизни ноль», «пока, фронт сопротивления бакуган», «присоединяйся ко мне, война вами проиграна с самого начала»… Я стараюсь отмахнуться, плюнуть на эти голоса, я не выдерживаю такого натиска, мне страшно, мне безумно страшно, я растворяюсь в чужих воспоминаниях: в девочке с рыжими волосами и странной судьбой, в высокой черноволосой женщине, в огромной птице с жёлтыми глазами… — Ничего! — кричишь ты и снова рыдаешь, взахлёб, пока я умираю в бесконечном множестве чужих судеб. — Ты улыбнулся и отвернулся, будто я ничтожество, которое не заслуживает даже реплики! Я не выдержал, я должен был успокоиться, привести себя в порядок, но я решил кардинальнее. Лучше, как я тогда считал. Почему я такой идиот, почему, почему… Он вдруг поднимает голову и смотрит на меня пустыми глазами больного человека. Я вою, обхватив голову руками, мой прекрасный мир рушится на глазах. Нельзя поддаваться чёрному, нельзя, это всего лишь испытание, неудачная шутка, за что, господи боже, почему… Твои слова, хотя почему твои, они принадлежат не тебе, а сумасшедшему истерику с красными зарёванными глазами, и это первый случай, когда красный отвращает меня — господи, до чего я дошёл! — продолжают сыпаться. Мне безумно хочется это прекратить, я вскакиваю, слепо шаря глазами по кухне, пытаясь удержать рушащееся мироздание, так плохо, как сейчас, мне не было никогда. Приветливым блеском в свете рассвета отзывается кроваво-красная сталь в твоём рукаве, и я решительно тянусь за ней. Сумасшедшей птицей в клетке головы бьётся лишь одна мысль: прекратить, прекратить этот кошмар. Я отбираю у тебя гантлет (вот, значит, как эта штука называется, ещё одно ненужное знание!) и каким-то чудом вызываю нож, меня жутко трясет, но исполнить своё предназначение я смогу, я должен, я должен закончить всё это! — Я загрузил в тебя одну из экспериментальных программ, которая предназначалась для кибер-бакуганов, я идиот, я знаю, я даже не мог подумать, что получится в итоге! Когда я снял с тебя шлем, а ты открыл глаза и улыбнулся мне, как я был воодушевлён! Когда я трахал тебя, а ты прогибался и просил ещё, ещё, мне казалось, что это конец, что я в раю, что лучше ничего и быть не может, что моё предназначение готово, что мы с тобой всё преодолеем, что больше ничего не надо! — Замолчи! Всё, что ты говоришь — ложь! Это всего лишь испытание, так прекрати его! Я готов, я не предам, я не поддамся никому, кроме тебя, прекрати этот кошмар! Он прячет лицо в руках и снова издаёт мерзкие булькающие звуки. И тут до меня доходит: да это же вправду не ты! Чёрный захватил тебя, подчинил своей воле, но я здесь, я знаю, что нужно делать, чтобы всё вернуть на круги своя. Твой разум уже не спасти, но душу можно, и я вполне могу взять на себя эту ответственность! Меня уже трясёт, я слишком разъярён, чтобы сдерживаться. Нож в моей руке начинает жить своей, отдельной жизнью, и это происходит — твоё тело тоже окрашивается в красный. Нож взмахивает снова и снова, он поёт свою песню, песню поглощающего алого, песню мира и свободы, я взмываю вместе с ним, о, как же нам хорошо вдвоём! Урод наконец-то затихает, я понимаю, что его душа, кажется, свободна, и меня больше ничего не сдерживает. Воспоминания наконец-то укладываются в моей голове, и я облегчённо смеюсь. Интересно, с чего это я решил, что они сломают меня? Теперь я даже лучше понимаю, что происходит, вся моя судьба, вся моя бестолковая жизнь нужна была ради этого момента истины! Все кусочки пазла складываются в одну прекрасную картинку. Я восстановлю мир, я подчиню огню всё сущее, я сделаю всё, что от меня требуется! Главное, не забывать, что я солдат, моя воля должна быть подчинена. Ну и чего уж мелочиться, воля всех остальных — тоже. — Шун… — белые губы урода выговаривают моё дебильное имя, господи, какое же оно противное. Пожалуй, стоит придумать творческий псевдоним. Я оборачиваюсь и с усмешкой смотрю на него. — Скажи, хоть так, ты… любил меня? — идиотский вопрос. Всё, что я люблю — огонь. Остальное — ненужные прикладные вещи. Кстати о прикладных вещах, надо бы навестить Фронт Сопротивления. Что они там говорили? Я не соответствую своей стихии? Мне нельзя «играть» с огнём? Что ж, можно поиграть с ними, это, кажется не запрещено. Я улыбаюсь и отворачиваюсь.

Немного огня — середина пути, Немного огня тебя может спасти В блеске обмана…

***

 — Дэн, привет. У меня отличная новость: Спектра с Гасом убиты, вексы в смятении. Если мы сейчас нападём, нас ждёт успех. Извини, я был немного не в себе последнее время, но сейчас всё в порядке. Все, правда, в порядке, я чувствую себя превосходно.