Пропасть.

Промозглый ноябрь заполнял все внутренности, дождем отбивая сердечный ритм. От него было невозможно было скрыться. Холод находил путь ко всему живому снаружи и изнутри, выводил из себя до дрожи в кончиках пальцев, заставлял искать хотя какое-то тепло, где это только возможно. Может быть, если бы не ноябрьская безнадежность, этого бы не произошло. – Курт, мне нужно уехать. Это слишком важно, ты сам знаешь, сколько для меня значит карьера, – Эллиотт сидел на диване, держа руки Курта в своих. И месяц назад Курт сказал бы, что в этом нет ничего страшного. Месяц назад Курт ответил бы, что так тому и быть. Месяц назад Курт рад бы был расстаться с Эллиоттом, вычеркнуть из своей жизни, потому что у него не было ничего общего с этим восхитительным мужчиной. Но сейчас Курт чувствовал, как тонкий слой инея начал покрывать его сердце, потому что Эллиотт грел. Он согревал изнутри, пусть это тепло и не было тем, что искал Курт в свои семнадцать лет. Сейчас, когда ему почти исполнилось двадцать семь, этого казалось достаточно. А без Эллиотта холод победит. – И... что ты хочешь? Остаться друзьями, продолжить общаться... не тяни, прошу тебя, я взрослый мальчик, я могу принять это, – голос Курта почти не дрожал. Он был достаточно силен, чтобы принять любой удар, и этот не был исключением. Он мог пережить разрыв отношений, который старательно строил последние четыре года, но что-то всё равно подвело, потому что на последних словах его голос практически сорвался. Эллиотт усмехнулся. В темных глазах мужчины было больше огня, чем когда бы то ни было. Курт хотел сгореть сейчас в этом совершенно не подходящем пламени, чем дать холоду оккупировать сердце и душу. – Выходи за меня. Поехали со мной во Францию, – Эллиотт достал из кармана джинсов нежно-изумрудную коробочку. И Курт знал, что в ней. Сердце Курта билось, как сумасшедшее, когда Эллиотт показал ему кольцо. Это было больше похоже на прыжок в пропасть, заполненную лавой. Курт сам себе казался ледяной статуей, но пожар был слишком притягателен. – Да, – выдохнул он, заглядывая в глаза Эллиотта. – Тысячу раз, да. Были поцелуи, обещания, слезы. Были смех, восторг и ужас. Была истерика, паническая атака и снова радость. Курта метало из стороны в сторону: он считал, что совершает ужаснейшую ошибку, но одновременно с тем короста льда трещала, и он был счастлив. Ноябрь более не казался таким невыносимым. Эллиотт уехал. Они прощались в аэропорту, обещая увидеться снова через полтора месяца. Они стирали слезы с щёк друг друга, смеялись. И в какой-то момент Курт поверил, что вся правда к лучшему. Пропасть под его ногами затянулась. Он крепко стоял на своих ногах, мысленно чувствуя поддержку даже через океан. Прошло около недели после отъезда Эллиотта, когда Курт вошел в эту кофейню. Пока он не взглянул на бариста, казалось, что день не может быть лучше. Пока взгляд цвета меда и корицы не встретился с его собственным, казалось, что жизнь налаживается. Пока Курт не поймал себя на учащенном сердцебиении и затрудненном дыхании, казалось, что жить дальше можно и нужно. – Курт, для Вас обезжиренный мокка венти с корицей, – парень – Блейз, как Курт прочитал на бейджике – протянул ему бумажный стакан и улыбнулся. – Спасибо, – Курт опустил голову, после чего, всё же, решился сказать: – Послушайте, Блейз..? – О, нет, нет, я Блейн, – тот рассмеялся. – Мой напарник – придурок, написал не то имя. – Оу, даже так, – Курт тоже не смог сдержать смеха. – И всё же, Блейн, во сколько Вы сегодня заканчиваете работать? – Кхм, – Блейн явно смутился, чуть усмехаясь. – Вообще, сегодня смена только до четырех. – Хм, то есть, в теории, через полчаса Вы уже будете свободны? – взгляд Курта стал более заискивающим. – Если мой сменщик не опоздает, то да, – Блейн улыбнулся. Звук колокольчика оповестил о приходе нового человека, и Блейн было уже повернулся, чтобы быть готовым начать делать заказ, как широкая улыбка осветила его лицо. Он будто бы весь засверкал в мгновение ока, а в глазах прибавилось радости. – Он не опоздал. Итак, какие у Вас есть предложения...? – Курт. Предложение прогуляться по улицам города, попивая качественный кофе. Какой Вы предпочитаете? – Для столь личной темы я требую перехода на «ты», Курт! – в голосе Блейн просквозило шуточное негодование. – Не имею совершенно ничего против. Итак? – Американо со взбитыми сливками и огромным количеством корицы. Курт улыбнулся и направился к кассе. Сделав заказ (да-да, именно американо, и именно со взбитыми сливками и корицей), он вернулся к стойке приема напитков. – Так как насчет прогуляться, попивая хороший кофе? – Я только за. Пропасть вернулась под ноги Курта, он шел по тонкому канату, натянутому над ней, и не смел более остановиться, как и не смел глядеть вниз. Курт сжал кольцо на своем безымянном пальце. Тьма с оттенком меда и корицы поглотила бы его окончательно, стоило бы ему взглянуть. Стоило бы ему посметь сойти с каната.

Я в глазах твоих утону, можно? Ведь в глазах твоих утонуть – счастье.

К вечеру Блейн узнал, что отец Курта – известный политик. Что Курт никогда ни в чем не нуждался, кроме любви своей матери, что умерла, когда ему было восемь. Дорогое пальто Курта оказалось испачкано пролитым мокка, и, пусть они и ушли уже порядочно от кофейни, Блейн побежал за новой порцией. Потому что если бы он не засмотрелся на Курта, он бы не споткнулся, а Курт не попытался бы его поймать. Американо они спасли, а вот мокка пал жертвой героизма своего хозяина. К вечеру Курт узнал, что Блейн – студент Нью-Йоркского университета по специальности сценарист. Блейн обожал театр, особенно музыкальный, но родители отказались платить за что-либо, кроме учебы и общежития. Потому на свою еду и многочисленные походы на спектакли Блейн зарабатывал сам, подрабатывая бариста и играя на гитаре на Тайм-сквер по выходным. – Я не страдаю от нищеты, так нельзя сказать, – говорил запоем Блейн. – Мне нравится чувствовать необходимость делать что-то, чтобы получить желаемое. Я должен работать, учиться и снова работать, чтобы получить всё, чего я заслуживаю. И это прекрасно. Я действительно рад каждому мигу усталости, которую чувствую. Курту в этот момент стало совестно. Он никогда не знал этого. Того, что подобные чувства в принципе возможно. Если ему нужен был новый шарф, он просто проводил кредиткой, а счета отца всё оплачивали. Нужно было поступление в университет – ему нужно было просто поступить, не стояло ни вопроса оплаты, ни жилья. Если бы Курт, как и хотел поначалу, уехал бы учиться во Францию, ему бы даже не пришлось ютиться в общежитие. Отец бы снял ему квартиру. Однако, если бы Курт уехал, он никогда бы не встретил Блейна. И когда на лестнице при входе в подъезд теплые губы накрыли его собственные, он подумал, что нет ничего страшного в том, что обручальное кольцо лежит теперь во внутреннем кармане пальто. Его можно бы и забыть там на время химчистки. Когда сильные руки прижали его к себе за талию, Курт был готов поклясться, что этот мужчина – тот, которого он искал всю жизнь. Когда они быстро раздевали друг друга по пути в спальню, Курт забыл про пропасть под ногами. Когда он входил в податливое тело Блейна, казалось, что не может быть ничего правильнее на этой планете, чем быть единым целым с ним. Когда с утра он увидел легкий завтрак из чашки кофе и фруктового салата, Курт подумал, что именно так и ощущается счастье. От Блейна же, кроме завтрака, осталась записка: «Прости, что ушел, не попрощавшись, работа не ждет. Я буду до последнего надеяться на новую встречу. – Б.» Курт лег на спину и зажмурился. Через три месяца ему нужно быть во Франции. Через три месяца состоится его свадьба, а он переспал с бариста из кофейни возле университета, забыв о женихе. Который, кстати, звонил вечером. И не один раз. – Да, любимый? – чуть сонно произнес Курт в трубку, когда Эллиотт ответил на звонок. – Что такое интересное не позволило тебе поговорить вчера со мной? Перед глазами Курта промелькнуло всё, чем они с Блейном занимались в этой спальне ночью. От воспоминаний о стонах его бросило в жар. – Сон, милый. Я устал и уснул очень рано, – Курт вздохнул. Его член успел затвердеть. – Сколько сейчас времени? – Ну, у меня первый час ночи, так что у тебя семь утра, – Эллиотт рассмеялся. – Я скучаю. – Я тоже, родной. По тебе, по твоему голосу, по прикосновениям... – Курт откровенно намекал на то, чего хочет. И да, Эллиотт его понял с полуслова. Курт чувствовал себя сволочью. Ночью заниматься сексом с малознакомым парнем, утром – сексом по телефону с женихом. А после, позавтракав, снова бежать в ту самую кофейню. Потому что взгляд этих необыкновенных глаз и звук этого голоса всё ещё преследовали его. Так и прошли два месяца. Два месяца до тех пор, как Блейн не решил подойти и обнять Курта со спины, пока тот работал за ноутбуком. Точнее, Блейн думал, что он работал. На самом же деле он переписывался с Эллиоттом, и, так как его жених крайней скучал на репетиции, пока остальные настраивали инструменты, переписка эта носила эротический характер. – Восхитительно, – всё, что сказал Блейн, пронаблюдав за происходящим около десяти минут. Его сорвало, когда в сообщении от этого Эллиотта пришла фраза «я не могу дождаться, чтобы назвать тебя своим мужем». – До свидания, Курт. Блейн не стал ничего слушать. Он не обернулся, не дал даже малейшего шанса Курту заговорить с ним нормально. Наушники наглухо оградили его от внешнего мира, и, даже если Курт объяснялся, Блейн не слышал его. Но на следующий день он ощутил ломку. Страшную и почти непереносимую. Блейн хотел увидеть Курта. Взглянуть ему в глаза, увидеть сожаления. Может, это просто знакомый по интернету? Просто ничего не значащая игра. Такое ведь бывает, правда? Блейн хотел забрать Курта к себе, забрать у него телефон и интернет, оставить его только себе.

Я люблю тебя. Это сложно... Нет, не сложно, а трудно, Очень трудно любить, веришь?

Они встретились снова через неделю. Блейн шел по Бруклинскому мосту, дав себе день отдыха и прогулок по городу. Они столкнулись, и мокко Курта снова оказался на его многострадальном пальто. – Здравствуй, Курт, – Блейн чуть усмехнулся. – Здравствуй. И сейчас Блейн увидел. Увидел кольцо на безымянном пальце, которое, видимо, до этого Курт снимал. Но теперь-то скрывать было нечего. – Значит, помолвлен? – Я должен был сказать тебе. Я поступал как тварь, как последняя жалкая трусливая тварь, и мне невероятно стыдно. – Когда свадьба? – голос Блейна был безжизненным, пустым. Он интересовался, но лишь потому, что знал: от этого не сбежишь. Эта свадьба состоится, иначе не было бы тех переписок, не было бы уходов со звонящим телефоном на балкон. Теперь Блейн понимал, кто звонил. Но, что важнее, теперь он понимал и то, почему Курт не хотел, чтобы Блейн слышал его разговоры, называя их «скучными и не значимыми». – Через полтора месяца. Я уезжаю во Францию завтра. Последние приготовления, вся суета... – Курт не договорил фразу, резко сглотнув. Безвыходность в глазах Блейна уничтожала его. Именно рядом с этим мужчиной Курт стал чувствовать себя так, как всегда мечтал: принятым, теплым, любимым. Чувства к Блейну делали его живым, в то время как он сам раз за разом предавал его. – Знаешь, а я ведь люблю тебя, и не первый год, – Блейн усмехнулся, пряча глаза. – Это чертовски глупо. Я видел тебя в этой кофейне почти каждый день, ты всегда приходил один или с подругой, но сам я никогда не показывался из-за кофе машины и никогда не говорил с тобой. А тут... Ты любил меня? Хотя бы... был влюблен? Курт хотел сброситься с моста, лишь бы не отвечать на этот вопрос. Он хотел бы не жить никогда, чем жить так, когда он уже пообещал выйти замуж за другого, лишив Блейна даже призрачного счастья. – Нет. Мне просто... нужна была разрядка. Предсвадебная лихорадка. Прости. Курту стоило всех душевных сил сохранить холодное выражение лица. Он быстро пошел дальше, чтобы скрыться в толпе, чтобы не видеть, что его слова сделают с Блейном. Придя домой, Курт позволил себе лечь в ванну и мечтать о том, чтобы утопиться. Он никогда не совершал ничего хуже за всю свою жизнь. Блейну же казалось, что внутри него разрослась огромная черная дыра размером со Вселенную, в которой ему очутилось родиться. Он не чувствовал ничего: лишь темная, всепоглощающая темнота, поглощающая все чувства, ведь если он хотя бы на секунду позволит боли заполнить свое сердце, то просто не выдержит. Вот он и шел по улицам, которые в этот день казались еще более сырыми и темными, кошки, казалось, мяукали еще жалобнее, визги проезжающих мимо машин были еще пронзительней, а асфальт под ногами – мокрым и покрытым трещинами, его хотелось ковырять чайной ложкой до тех пор, пока он не расколется окончательно, являя взгляду холодную землю, которая была заточена под ним веками. Блейн, разрешил своему асфальту на время разрушиться, а его землю, в итоге, отравили химикатами. Иногда вещи, которые всегда были сокрытыми от чужого глаза, не нужно являть миру. А сердце, покрытое каменной серой коркой, ни в коем случае нельзя вручать никому в руки. Хотелось лечь и умереть. Раствориться в городском шуме, растечься по его канализационным трубам, слиться с сего серыми заплесневелыми стенами, срастись с гниющими корнями деревьев. Стать ветром и биться о чужие стекла. Став птицей, взлететь так высоко, как только получится, а спикировав вниз, разбиться. В прочем, Блейн так и сделал. Посадив батарею телефона и истоптав ноги чуть ли не до мозолей, он завалился домой и позволил, наконец, чувствам выплеснуться наружу: боли, разочарованию, скорби. Его только что предали. Растоптали его чувства. Размельчили сердце в зубодробительной машине, оставив вместо него дырку, будто от шальной пули, которая должна была пролететь мило, но угодила в грудную клетку. Блейн лег прямо на пол и разрыдался, чувствуя себя еще более жалким, чем когда-либо прежде. Его дни проходили словно в тумане. Выходные в компании гитары и своих постоянных зрителей превратились в выходные, проведенные в душных барах. Билеты на Бродвейские постановки стали чуть ли не членской картой в «Sherlock Holmes’ Pub». Мокко теперь заменяли бесчисленные пачки Kent’a, сгруженные у Блейна в рюкзаке, карманах куртки, пиджака, валяющиеся у кровати, дивана, на кухне и на балконе. Разбив внутри фильтра капсулу, щелчок, который слышал Блейн, будто снова возвращал его к жизни. А ментоловый дым, наполняющий легкие, даже придавал его существованию мало-мальскую суть, будто парень, который не нужен был никому, имел место быть в этом мире. Будто этот недо-сценарист, недо-музыкант, недо-писатель, недо-любовник, недо-человек что-то значил. Он ничего не достиг, ничего не добился, всеми отвергнутый, никому не нужный и никем не любимый, он все равно должен был жить. Когда же сигарета заканчивалась, Блейн снова вспоминал, что не значил ничего. Через месяц после того, как они встретились с Куртом в последний раз на Бруклинском мосту, он сломался. Сидя на промозглой скамье на одном из кладбищ, которые недавно стали его постоянным спутником – вечное спокойствие и умиротворение, присущее таким местам, для его сердца были настоящей отдушиной, а грачи и вороны – единственной приемлемой им компанией, - Блейн понял, что так жить нельзя. Как бы пафосно это ни звучало. Он ведь и не жил-то вовсе: почти не ел и не спал, вздрагивал от звука голоса чужих людей, не отвечал на звонки – хотя, чего врать, ему ведь никто и не звонил, - он лишь курил, иногда разбавляя сигаретный дым алкоголем. Ментоловые Kent еще неделю назад превратились в горький Laser, который раздирал горло и легкие, камнем лежа в его кармане. Начался дождь. Ледяные капли падали на кованые оградки, дорожки с опавшими листьями на них, гранитные памятники, букеты, оставленные возле могил любящими родственниками. Этих людей помнили. Их память хранили, о них горевали, вспоминали ночами, жалели об их смерти. Если Блейн умрет, кто-то будет о его смерти жалеть? Если он умрет, кто-то будет о нем вспоминать? Кто-нибудь будет, лежа в холодной постели, мечтать, чтобы он был живым? Кладбище было полно мертвых тел. Детей, умерших от рака, стариков, так и не доживших до ста, но зато изрядно подпортивших своим детям и внукам нервы своим слабоумием или болезнью Альцгеймера, подростков, принявших слишком большую дозу, мужчин, севших пьяными за руль, женщин, попавших в автомобильную аварию. Люди умирали целыми семьями; они умирали поодиночке, а иногда – окруженные родными. Но после них почти всегда оставалась хоть какая-нибудь память. После Блейна же не останется ничего. Все его записи и конспекты выкинут на помойку, комнату в общежитие сдадут кому-нибудь другому, пьесы, стихи и музыку, которые он написал, никто и никогда не услышит. И сейчас это казалось идеальным выходом. Ведь все гении умирают молодыми. Ведь если бы Курт Кобейн не умер в двадцать семь лет, кто знает, кем бы он запомнился людям? Сейчас он – знаменитость, идол, Бог, но будь он жив, кто знает, остался ли он бы таким или превратился в плешивого старикана с пристрастием к кокаину? Доживи Мерелин Монро до старости, осталась бы она в сердцах миллионов идеалом красоты и шика? Умирая рано, человек может навечно остаться молодым. Купер умер молодым. Купер был единственным человеком, который когда-либо мог понять его; Купер был единственным, кто по-настоящему беспокоился, любил и верил. И он ушел. Тринадцатого апреля две тысячи одиннадцатого года Купер Андерсон был найден в подвале собственного дома мертвым. Передозировка, говорили врачи. Он умер таким молодым, говорили родители. Он был моим всем, шептал Блейн, глядя на его могилу. Единственный человек, кто любил Блейна и кого любил Блейн, ушел. И мир продолжал вращаться. Без него. Люди продолжали жить и умирать, заниматься сексом, рожать детей, от них избавляться, строить карьеры, разбивать сердца, пить кофе. Блейн тоже продолжал существовать, но как только он смог собраться заново, его снова сломали. Он ведь тоже человек. Он не железный. Он состоит из плоти и крови, а его душа, хрупкая и тонкая, разорвавшись однажды, очень долго зарастает. А порвать ее в клочья может каждый. И после десятков разрезов и порезов у Блейна просто кончились нитки. Иголка сломалась. Он затянулся, позволяя крепкому и горькому дыму заполнить легкие, а противному запаху крепчайшего табака окружить себя со всех сторон, выстраивая прочный кокон вокруг его легких, горла и головы. Блейн сел на каменную скамью внутри одного из склепов, который был построен людьми, которых он не знал, для людей, которых он не знал, и, достав свой телефон, принялся писать. Ведь единственное, что у него получалось лучше всего на свете – это писать. Жаль, что ему так и не удастся узнать, достигнет ли он пика своего мастерства или погибнет, зарыв свой талант ради карьеры менеджера. Но ведь так веселей, не правда ли? Он заранее убережет себя от разочарования, которое бы непременно настигло его в будущем. Будущее. Пугающее слово, с которым он, Слава Богу, уже не столкнется. «Когда ты был моим оплотом, Когда ты был моей мечтой, Когда я был «никто», ты – «кто-то», Когда был твой я, ты был мой, Когда я судорожно руку Протягивал тебе, крича: «Переживешь ли ты разлуку?», Ты отвечал холодно: «Да». Когда ты был моей любовью, Когда ты был моей звездой, Твои инициалы кровью Писал на стенах я. Порой Стоял я, заломив все пальцы, Вдыхая сигаретный дым. Нужны были тебе лишь Франции, А я остался здесь. Один. Я не хочу тебя расстроить, И не хочу я напугать. О, как жестоко мир устроен! Я не хотел тебя терять. Тебе же нужно было тело, Но не нужна была душа. Принадлежал тебе всецело, Ты, не оставив не гроша Любви, той ласки и заботы, Сказал, что был я лишь никем. А ты всегда, всегда был «кто-то»! Ты был всем нужен. Ты был тем, Кто получает все, что хочет: Машины, деньги и людей. А я, дурак, не знал, что ночью Ты покупал меня затем, Чтоб утром выкинуть. «Не нужен». Я больше не твоя звезда. Я взглядом был твоим разбужен. Им же растоптан. Мне пора. Будь с мужем счастлив безразмерно. Обид и зла я не держу, А попрощаться хочешь верно – Встречай на Бруклинском мосту. 13 августа 1991 - 24 января 2015. – Б.» Электронные письма не таят в себе очарования, как это бывает с бумажными. На них не наклеить марку, не вдохнуть их аромат, к ним нельзя прикоснуться. Электронные письма – это суррогат бумажных, но лишь они могут мгновенно попасть к адресату, минуя голубей и почтальонов. Электронные письма и сигареты – все, что у Блейна осталось. Двадцать второго января он, покидая кладбище, впервые почувствовал, что все, что делает – правильно. Двадцать третьего января Курт, стоя в здании аэропорта, впервые ощутил чувство под названием «ваша жизнь трещит по швам». Но ему было плевать. Плевать, пока за океаном был человек, которому он был нужен. И который был нужен ему. Плевать, пока тряслись его руки, а сердце билось со скоростью света. Плевать, потому что Курт – хозяин своей жизни. Ему решать, что с ней делать, и если его сердце так и норовит отдаться в руки чуть ли не незнакомцу – пожалуйста. Пусть отдается. Курт лишь может помочь ему, купив билет и надеясь, что последняя дата – «двадцать четвертое января» - не изменится. Плевать, что это дата его свадьбы. Пока у него есть Блейн, свадьба – это лишь пустой звук. Блейн, стоя у моста уже битый час, понял, что Курт не придет. Он знал это, но боялся признаться себе в этом, поэтому все продолжал ждать, ждать, ждать, а чего – не знал. Вот такой вот парадокс. Курт не придет. Блейн сделал шаг вперед.

Подойду я к обрыву крутому Стану падать, поймать успеешь?

А затем его холодное запястье оказывается в чьей-то ледяной цепкой хватке. Его тянут назад. Руки Курта всегда были ледяными. – Ты пришел, – Блейн рассмеялся. Он рассмеялся так, будто вернулся с того света, что, по сути, так и было. Он стоял перед Куртом, чьё появление было самым явным из возможных проявлением того, что ему, черт подери, не плевать. – Ты пришел. – Да. – Ты должен был выйти замуж. – Сегодня, да. Должен был. Но я здесь, – слова вырывались из Курта, как клочья бумаги, что рвут на части. Он почти не дышал. Не мог. Не мог дышать, а также поверить, что всё обошлось, что последняя дата последней не стала, что его сердце оказалось в руках этого человека, и оно впервые ничего не боялось. Оно, казалось, нашло то, что искало так долго. Оно билось надрывно, но не болело. Под ногами у Курта не было пропасти, его душа не уничтожала сама себя в объятиях мужчины, что был дорог, но не любим. Они долго ещё целовались на Бруклинском мосту, а после отправились туда, где было безопасно, тепло, и где они могли быть вместе. Остались ещё десятки нерешенных вопросов. Нужно было решать вопрос и со свадьбой, и с Эллиоттом, с друзьями, с семьями. Но всё это не волновало никого из них.