Резонанс

На берегу Лоргар встал и смотрел на океан — долго и внимательно. Когда он отвернулся, глаза у него были удивительно серьезны — но солнце зажигало в них золотые искры. Океан вечно дышал рядом со столицей Магнуса Красного, и тот вряд ли мог представить себе Тизку без ощущения его присутствия — солоноватого бриза и неумолчного шума волн, долетавшего к нему в тихие ночи. Ребенком он часто лежал в темноте, прислушиваясь к вздохам моря и дыханию Великого Океана — словно это было что-то единое, неотличимое в полусне. Лоргар шел по берегу, и его босые ноги легко ступали по песку, а края серой мантии и небрежно отброшенный за плечи капюшон развевались под порывами ветра. — Мы можем поплыть на корабле, — сказал Магнус. — Если хочешь. — Хочу, — был ответ. Брат обернулся со спокойным лицом, но в глазах его отражением моря плескалось мягкое радостное предвкушение. *** Раньше, до того, как на орбите, покорный воле примарха, повис флагман "Фотеп", был другой "Фотеп". На таких же почти кораблях, как этот, пересекали море древние гиптяне и жители страны Феницея. Это был довольно простой корабль, смешной по меркам цивилизации, пересекающей звездные бездны, украшенный лишь замысловатой резьбой. Но при этом он, как никакой другой, подходил для уединенных размышлений. Прежде Магнус выходил в море и управлял им один, прикасаясь к рулевым веслам и парусу силой духа, когда возникала необходимость. Всё то время, что его не было на Просперо, за кораблем ухаживали как должно. Он понял это, едва увидев судно в доке, и уверился в этом, едва "Фотеп" спустили на воду. *** И, точно этот день был особенным из всех, солнце светило неожиданно мягко, словно сквозь невидимую вуаль, ветер нес миллионы ароматов, давая насладиться каждым, а море поражало бирюзовой синевой. Они были одни под щедрым солнцем, погруженные в синеву неба и моря, овеянные соленым запахом и легким ароматом просмоленного дерева. Лоргар молчал, пока берег не скрылся из виду. Пока их не окружило одиночество. И тогда он некоторое время смотрел на прямоугольный парус, послушно ловящий ветер по воле брата. — Я... удивлен, — сказал он наконец. — Чем же? — Все... так просто, — произнес Лоргар, тщательно подбирая слова. — Но вместе с тем... достаточно. — Есть вещи, которые говорят о себе сами, только и всего, Легкая усмешка на мгновение появилась на губах Магнуса: — Океан. Отец. Я. Ты. Прочие из нас. Он опустился на ковер, которым была застлана палуба под парусиновым навесом. Лоргар сделал несколько шагов, и его ноги утонули в густом и упругом ворсе. — Потому-то величие и блеск существенны, когда нужно произвести впечатление на смертных или другого брата, но не когда есть только ты и океан, — сказал Магнус, проводя рукой по резному столбу навеса, и протянул Лоргару кисть винограда. Что-то было странное в этих словах — словно Магнус не посчитал за брата того, кто был рядом, и полунамек этот почему-то доставлял удовольствие. Они были вместе с Магнусом и вместе с океаном против всех остальных. Мачта скрипнула, парус поймал ветер. Лоргар перекатился на спину, глядя на край навеса. Глаза ласкала синева. Белое — синее. Белый парус. Бирюзово-голубое небо. Выбеленное солнцем дерево, блестящее, словно мел. Синий океан. Белый свет. Медно-красная ладонь Магнуса на его собственной золотистой коже и золотых письменах Колхиды вплеталась в эту симфонию цвета затейливым контрапунктом, и золото, щедро сдобренное зеленью и синевой в глазу брата, тоже сделалось ее частью. Это чувство — музыки, которая обнимала, словно морская вода и негорячее рыжее пламя, было так полно и красиво, что дрожь прошла по телу, и встали дыбом короткие волоски. — Что... ты делаешь? — спросил он тихо, пытаясь не спугнуть неожиданное ощущение. — Просперо, — мягко, но как-то очень значимо, словно его слова окружало огромное гулкое пространство, проговорил Магнус, — Просперо похожа на тебя, брат. Великий Океан близко, и она поет в его потоках, как арфа. А ты восприимчив. Как арфа, которая не играет сама. Удивление мягко шевельнулось в разуме, когда рука Магнуса оказалась у него под головой, и он почувствовал затылком сухую, чуть загрубевшую кожу. Магнус склонился над ним — красно-медные волосы приятно защекотали лицо — и проговорил тихо: — Это место я называю Резонансом. Природная аномалия. Ты скрываешь, но я вижу, что твоя сила до сих пор причиняет тебе боль. Здесь я смогу сделать с нею что-нибудь. — Как? — спросил Лоргар. — Заставлю Резонанс взаимодействовать с твоим телом света, — невозмутимо уточнил брат. — Что... что именно ты будешь делать? — спросил Лоргар снова неожиданно пересохшим языком. Глупо было даже допускать мысль, что это будет похоже на старинные ритуалы раскрытия силы, в которых колдуны Колхиды посвящали себя богам в местах могущества — древние книги, написанные киноварью и золотом, искусно исполненные иллюстрации — он почти почувствовал под пальцами старинный пергамент, мягкий, словно живая кожа... — нет, нельзя было об этом думать. От вещей, подобных этим, он отказался, когда поклялся служить Отцу и Богу. Но здесь, рядом с ним, был не колхидский жрец, и не любой другой брат, а Магнус. С тех пор, как Император поручил Магнусу позаботиться о брате, тот не нарушал отцовскую волю, и, вероятно, не нарушал её и теперь — а значит, то, что он делал, было правильно. Не могло быть иным. Магнус, в отличие от него самого, всегда верно знал — как поступать и что делать. Флажок на мачте трепетал на ветру, и Лоргар, зацепившись за него взглядом, рассеяно подумал вдруг, что не удивился бы намерениям брата, даже если бы здесь не таилось ничего, кроме удовольствия. Но подобного он никогда бы не предложил первым — дабы не оскорбить и не разрушить того понимания, которое установилось между ними двумя... Во рту пересохло, и Лоргар, кроме неизбежного смущения, нашел в своей душе иное чувство — сродни страху, но всё же не страх: словно у проходящего испытание, готового переступить невидимую обычными глазами черту, но замершего в последний миг — ибо за чертой таится неведомое. За чертой... Он замер, захваченный пришедшим сравнением, глядя брату в лицо. Магнус положил другую ладонь чуть пониже его груди, и Лоргар вздрогнул, ощутив эту уверенную тяжесть. — Верь мне, — сказал тот. И Лоргар поверил. Он лежал, вытянувшись, всей спиной чувствуя упруго-мягкий ворс ковра, и рука Магнуса прикрывала ему глаза. Дрожать — было для смертных, не умеющих владеть собственным телом, становящихся рабами плоти. Но дрожь то и дело пробегала по его телу — всё существо его откликалось на присутствие нездешнего, всеобъемлющее и властное, и на прикосновения Магнуса. Медленные и осторожные движения другой его руки по обнаженному теперь телу Лоргара были похожи на движения слепого — плавные и бережные, и оттуда, где он прикасался, легко разбегалось тепло. Пальцы Магнуса задержались на горле и у солнечного сплетения, выписывая сложные знаки, от которых слегка жгло кожу и странно, но приятно ныло внутри. Прикосновение было влажным: Лоргар ощутил запах крови и колдовства. Магнус заставил его широко раскинуть руки — ладонями вверх, — и отметил собственной кровью ладони и сгибы локтей. Колхидские колдуны приковывали или привязывали адепта. От этой мысли — памяти об увиденном когда-то витраже — с распростертой, растянутой цепями на полу в очерченном круге человеческой фигурой, со склонившейся над ней тёмной тенью — его окатило изнутри сложной смесью эмоций, среди которых отчетливо он смог различить тревожно-предвкушающий трепет и легкое отвращение к тому, что должно было, кажется, случиться после. «Я не хотел ничего из этого. Вся моя сила — в руках Бога-Императора, и мое тело и разум служат только ему». Тогда — в старом храме — он ударил, и стекло, и оловянная рама переплета брызнули осколками в разные стороны, теперь же — бессилен был поднять руку, чтобы остановить брата. Но всё же... всё же это было — иным. Запах крови заставил дышать чаще и глубже, когда Магнус положил знак молчания на его губах, и веки дрогнули под прикосновением, а закончив, брат осторожно поднял его и уложил ничком. Лоргар лежал, и ему казалось, что Фотеп вплывает в морскую раковину исполинских размеров, и в ней отдаётся звук его собственного пульса, биение его вразнобой стучащих сердец. Всё исчезало и истаивало — поверхность палубы, соленый ветер и хлопанье паруса, ощущение солнечного света, — но Магнус оставался, и он был внизу и вверху, со всех сторон, которые Лоргар мог представить и тех, которые Лоргар даже представить не мог. Прикосновения к спине, отзывавшиеся волной холода, и тепла, и дрожи, были словно смутный далекий звук, когда уже не различить — что звучало. Он плыл в невесомости, где не было верха и низа, обнаженный, раскинув руки и ноги, обвитый золотыми лентами заклинаний, окутанный рыжим пламенем, которое было — Магнус. Пламя не обжигало — его прикосновения отзывались вспышкой тёмно-вишневого напряжения, угольно тлеющего внутри. «Брат», — попытался позвать он, и всё вокруг отозвалось одной длинной, сияющей и мелодичной судорогой, волной, откатившейся от него и нахлынувшей снова. Она ударила сверху, снизу, отовсюду — калейдоскопом оттенков и звуков, жара и холода. Это было непередаваемо, невыносимо, и он рефлекторно заметался, называя имя брата, трепеща в паутине из лучей золотого света, а невесомость обрушивалась на него новыми и новыми волнами беспорядочно перемешанных ощущений, отзываясь на каждую попытку двигаться. Божественная рыжина льнула к бедрам и спине, шелковисто обвивала шею и голову, слизывая пот, каждым прикосновением заставляя замереть и успокоиться, и он подчинился, дрожа. Пламя обняло его, заставляя развести колени в бесстыдно-беззащитной позе, и световая паутина подчинилась, подхватила, широко раздвигая его ноги и поддерживая колени, а пламя-Магнус бережно прикасалось к внутренней стороне бедер, обвивая ноги, дотрагиваясь до ягодиц и спины прикосновением теплого меха и прохладного шелка. И вместе с тем он чувствовал на своем животе чуть шероховатую ладонь, а на груди влажное прикосновение языка — вновь смутно, издалека. Он прошептал имя и получил ободряющий отклик. Прикосновения золотились и переливались — синевой и зеленью с прожилками страсти, безграничная невесомость вокруг него была наполнена предназначенной ему лаской, и Лоргар, раскинувшись, выгнувшись, кричал под нею от удовольствия. Пламя отодвинулось, растворилось, но каждая искра и каждый луч обнимающий его, пах Магнусом, его кровью и силой. Это было... нет, не идеально — достаточно. Он подавался навстречу каждой волне, приходящей извне, вскрикивая с каждой вспышкой удовольствия, без единой мысли. ...Город с сияющими стенами и хрустальными зиккуратами воздвигался вокруг него, парящего в пустоте, и он ступал босыми ногами по улицам, мощенным камнями из сияющей энергии, между глухих стен, стремясь к средоточию силы — зиккурату, на уступах которого буйствовала зелень, а со ступеней спускались сияющие лианы с огромными пламенными цветами... ...Непривычная тишина окружала его, но он знал — в столь прекрасном городе не может не быть жителей. Когда спустится ночь, они разложат циновки на плоских крышах, как это делали в Городе Серых Цветов, и будут пить воду, пьянящую как вино, и вино, сладкое, как вода для жаждущего. ...Он поднимался с яруса на ярус, легко взмывая над лестницами, а между изразцами стен пробивалось золотое сияние — сами стены слагались из света, и готовы были рассыпаться в изначальное буйство красок и звуков, если бы не сила, сдерживающая их, ритмично пульсирующая отливами и приливами мощи. "Твое" — без слов сказал ему Магнус — ниоткуда и отовсюду, — когда он взбежал на верхний ярус. Золотые виноградные грозди легли на плечи, и он бросил в рот виноградину — пьянея от напоившего её света. "Моё?" — успел удивиться он прежде, чем понял: жизнь города — его собственная сила, которая хлынет и затопит с головой, лишь только Магнус ослабит контроль. И брат сделал это: но медленно, неторопливо, и чистая сила капля за каплей струилась сквозь Лоргара — а он был способен удержать ее всю, словно Аталант из древней легенды, державший на плечах небо. Лоргар был — город: до последней прожилки сияющего кварца в стенах, и последней пластинки слюды на башнях... ...И он был морем, поющим у камней, и рекой, которую принимает в объятия океан, и был садом, разбитым на вершине зиккурата, и каждой каплей живительной влаги, впитанной каждым корнем сияющих трав — и плакал от невыносимой полноты силы и смысла... ...И он лежал на траве, пьющей воду, и всем телом пил свет, нисходящий с неба немыслимой синевы и прозрачности, и чувствовал полынную горечь неба на вкус... Волосы склонившегося над ним Магнуса щекотали лицо — или это было пламя?.. Ему хотелось рассмеяться — смех был, словно виноградины, перекатывающиеся на языке. Хотелось: дотянуться, дотронуться самому — отблагодарить за этот удивительный дар. И на краткий миг он вновь увидел то, что оставил в физическом мире — своё тело, почти безвольное и недвижное. Он протянул руки, обхватывая за шею, медленно привставая, уже не заботясь: происходит ли это там, на палубе деревянного корабля, или только здесь — во внемирье, — и неумело прижался губами к губам брата. Тот отвечал, мягко и терпеливо подхватывая скованные движения Лоргара, пьяного от собственной силы. Но и этого было недостаточно: это было теперь так, словно смотришь сквозь мутное серое стекло. И тогда он впервые в своей жизни сознательно отправил другому разуму психический импульс: соединяющий воедино всё, испытываемое им в этот миг: сумасшедшую радость, благодарность, каждую новую накатывающую волну удовольствия, мешанину мелодии и цвета. И он перестал существовать, становясь пространством, заполненным светом и звуком — чистым, ничего не значащим тоном, и каждым бликом сияния, каждой нотой вселенской симфонии. И цвета слились в один цвет, становясь нестерпимо-белым, а затем выцветая в благословенную, блаженную черноту — и тишину. Спустя несколько ударов сердца — или тысячу лет — чувство собственного тела возвратилось к нему: слабость была приятной, хотя он никогда не подумал бы, что сочтет приятным что-то вроде неё. Его обнимал не переливающийся всевозможными — и невозможными — оттенками свет, а руки брата. Это не должно было продлиться долго — теперь, когда ритуал (мысленно можно было заставить себя произнести это слово) закончен. Он чувствовал себя липким от пота... и не только от пота, но пошевелиться и вытереться значило бы разорвать объятие. И он просто расслабленно лежал, прижавшись виском и щекой к плечу Магнуса. Край навеса чуть хлопал под легкими порывами ветра, а солнечный свет начинал желтеть. Ему хотелось лежать так до тех пор, пока солнце Просперо не скроется за горизонтом, и пока Фотеп не скользнет призраком к пристани мимо набережных Тизки, убранных цветными фонарями... И он спросил, не открывая глаз, еще храня под веками образ сверкающего видения: — Что это за город, который я видел... там? Он был похож... — На твою столицу, — утвердительно закончил предложение Магнус, и в его словах чудилась улыбка. — Я взял этот образ из древних книг. Когда-то царь одной страны решил жениться на девушке с гор, которую звали Шуурамат. Его город был похож на твой Варадеш, и ей было бы тосливо жить там, где так много пыли и так мало зелени. И тогда он выстроил для неё рукотворные горы и на них по его приказу разбили сад. А потом в этом саду умер сын бога. Вопреки ожиданию, брат не спешил отодвинуться от него — должно быть, увлеченный собственной ролью учителя, мудреца и рассказчика, но в чём бы ни была причина — этого было более, чем достаточно. Лоргар улыбнулся. — Ты расскажешь мне о нем еще? Об этом городе? — Обязательно, — уверенно подтвердил Магнус.