116

Он слишком заметен. Слишком выделяется из горстки воров, убийц и насильников, которых сегодня привезли. Толпа доходяг прыгает на холоде, растирает закоченевшие руки, хукает в ладони, а он стоит, практически не двигаясь. И смотрит, ухмыляется. Юнги нервно крутит в руках дубинку, то и дело хватается за рацию, и вообще старательно отводит взгляд от высокого блондина, стоящего отдельно от всех. Почему этот чёртов снежный человек так пялится на него? Юнги смертельно хочется размазать эту улыбку по красивому лицу. И глаза выколоть, для верности. Он отворачивается и буквально чувствует, как в лопатки въедается чужой взгляд. Позже он узнаёт, что блондина зовут Ким Намджун и что он опаснее половины заключённых в этой тюрьме. «Да ладно», - мысленно хмыкает Юнги. От этого парня за два километра разит смертью – только сунься, головы не сносить. И кажется, на кое-ком уже стоит проклятая метка Почему-то охраннику совсем не хочется запоминать все преступления, которыми пестрит дело номера 116. Руки Намджуна по локоть в крови, но Юнги замечает только то, какие у него длинные пальцы. Блондина запихивают в одиночку на участке Юнги как раз перед ночью его дежурства. Весь день тюремщик разрывается между желанием попросить поменяться сменой хоть с кем-нибудь и необъяснимым предвкушением. Он уже мысленно считает, сколько раз умрёт, проходя мимо той одиночной камеры. Внимательный насмешливый взгляд – смерть номер раз. Татуированные руки сквозь решётку – смерть номер два. Хриплое «Юнги-хён, отдай ключи» - смерть номер три. Юнги тряхнул головой. Какое «отдай ключи»? Не станет он такого говорить. Он, уверен Юнги, будет молчать. И смотреть на бледное лицо худого рыжего охранника, спотыкающегося через раз мимо одиночки, пропади она пропадом. «Признайся, хотел бы услышать его голос, и отдал бы, не задумываясь, отдал. Выпустил бы его без зазрений совести», - кто-то гадостный нашёптывал в ухо. Юнги сплюнул и свалился на кровать, намереваясь хоть немного поспать перед ночной пыткой (а как это ещё назвать?). В небесной канцелярии решили, видимо, поиздеваться, поэтому сон не шёл. Ни в какую. Юнги разозлился и начал считать овец. Раз – Намджун смотрит сквозь решётку и усмехается. На пятой овце он открывает рот, и Юнги, словно в замедленной съёмке, наблюдает за движением губ. С десятой овцой до него доносится приглушённое «ключи». Одиннадцать – ключ у Намджуна в руке. Пятнадцать – щелчок замка взрывается у Юнги в голове, и он морщится. Двадцать – до него доходит, что он натворил, только когда Намджун сжимает его запястье. Двадцать третья овца – Юнги спиной вжат в стену. Двадцать шестая – стена холодная, а на Юнги из одежды только форменные брюки. На тридцатой ему становится жарко и страшно. Намджун грубо целует его, кусает за шею и оставляет отметины. Сорок шесть – на Юнги нет ничего, кроме рук Намджуна, отпечатков ладони и багровых меток на шее. Пятьдесят – огромное желание стелиться под блондином и скулить: «трахнименятрахнименятрахнименя» Шестьдесят семь. Шестьдесят девять. Семьдесят – болят колени, болит растраханный зад, Намджун натягивает его как последнюю шлюху. Семьдесят пять – в ухо между стонами вплетается властное «мой». Восемьдесят. Девяносто два. Сто. Со сто первой овцой Юнги срывает связки, почти воет – так хорошо. Сто вторая овца – голова кругом, Юнги утыкается лбом в холодный грязный пол и прогибается в пояснице. Сто четыре – он протягивает руку к своему члену и начинает сбивчиво дрочить. Сто шесть. Сто семь. Сто восемь – Намджун загоняет член особенно сильно и вжимается в ягодицы Юнги. Сто десять – голос Намджуна добивает, когда он кончает, а Юнги разрядка настигает от липкой спермы по бёдрам и шлепка по заднице. Сто двенадцать – Намджун снова вжимает голого Юнги в стену. Сто четырнадцать – обжигающее «мой», сумасшедший поцелуй; на сто шестнадцатой овце Юнги проклинает отсутствие сна, слишком живое воображение, запачканные простыни и число 116. До вечера он просто лежит и пялится в потолок. За два часа до начала дежурства он решает всё же поменяться сменами. За пятнадцать минут до начала дежурства он злится на себя за трусость и собирает мужество в кулак. Без пяти минут девять, а Юнги уже издали бросает взгляды на одиночку. «Интересно, он скажет мне что-нибудь?» Три минуты; Юнги косится на часы и нервничает. «Посмотрит ли вообще?» Две минуты. Время превратилось в кисель, Юнги кажется, что он свихнётся за эти две минуты. Одна. «Только не проси у меня ключ» Тридцать овец секунд. На старт. Внимание. Марш. Юнги сжимает кулаки и делает как можно более безразличное лицо. Он прогуливается туда-сюда, крутя дубинкой; шаг ровный, ни один мускул на лице не выдаёт дикого волнения, однако Юнги в сторону одиночки не смотрит, даже когда проходит мимо. Двадцать пять шагов в один конец коридора. Двадцать пять в другой. Пятьдесят. Ещё пятьдесят. Сто. На сто шестнадцатом шаге Юнги спотыкается и оборачивается к той самой решётке. Счёт обрывается, а сердце ухает вниз. Намджун смотрит, как тогда, и так же ухмыляется. Паршиво дело. Блондин внезапно встаёт и подходит близко-близко, он цепляется за решётку и скалится сквозь неё так, словно судьба Юнги уже предопределена. - Как тебя зовут? – твою мать, его голос воистину великолепен и вызывает желание отдать себя на растерзание его владельцу. Юнги отвечает на автомате, совершенно забыв про запрет разговаривать с арестантами. На вопрос про возраст он тоже честно отвечает, не задумываясь. - О, так ты мне хён, - кривит губы Намджун и просовывает руки через прутья. Те самые, которые по локоть в крови и татуировках и которые вжимали Юнги в тюремную стену где-то на двадцать третьей овце. - Вообще-то, у нас запрет разговаривать с заключёнными, - браво, товарищ, можно смело выдавать себе приз за первое место на конкурсе тормозов. - Но ты его уже нарушил, - Юнги хочется встать на колени и умолять блондина, чтобы тот перестал улыбаться. Он слабо кивает и делает шаг по направлению к камере. - Все уже спят. Так что будь добр, ложись и не порть мне дежурство, - у Юнги уходят все силы на сталь в голосе и непоколебимость в глазах. Он уже проиграл. Ещё с первой встречи он безнадёжно проиграл. Он признал поражение, сделав ещё шаг, подойдя вплотную и заглядывая Намджуну в глаза. - Юнги-хён, открой, а? – кажется, это уже пройденный материал. Но это всего лишь кажется. Юнги обещает себе сдаться в психушку, когда поворачивает ключ в замке. И все обещания вылетают напрочь из головы, когда рядом стоит Намджун. Юнги как будто бы отбило инстинкт самосохранения: ночь, все крепко дрыхнут по камерам, он один на один с опаснейшим преступником, которому сам же открыл. - Ты странный, - обжигающий ухо шёпот; Юнги только шумно сглатывает и подавляет желание истерично расхохотаться. Странный? Он отбитый на всю голову, его нужно немедленно закрыть в комнате с мягкими стенами и кормить блинами из-под двери. А пока он стоит на коленях, пачкая брюки, и отсасывает Намджуну, пошло причмокивая и стараясь заглотить весь член до основания. Облизывает, проходится языком по вздувшимся венками и расфокусировано смотрит снизу вверх. «Трахни меня» Длинные пальцы надавливают на поясницу, заставляют прогнуться ниже, Намджун пристраивается сзади и рвано выдыхает: - Послушный какой, - на что Юнги закусывает губу. «Быстрее, Намджун» Намджун входит без какой-либо подготовки, заставляя охранника выскуливать своё имя в пол и подмахивать бёдрами, прося большего. От вида распластанного худого тела молочного цвета вставляет покруче, чем от травки или таблеток. Юнги охренительно послушный и то, что он так быстро сдался, неебически возбуждает. Намджун закрывает ему рот, неистово двигаясь и кусая губы. Он меняет темп, вбивается быстрее и ожесточённее, сжимая бёдра. Мокрые шлепки отбиваются от стен камеры, смешиваясь со всхлипами и хриплым «блять» и «ах, твою мать». Юнги бурно кончает, даже не прикоснувшись к себе, в то время как Намджун изливается внутрь него. Дежавю. Пока Юнги пытается отдышаться, блондин во всю шею ставит засосы, выбивая у охранника землю из-под ног. - А я ведь могу тебя сейчас просто задушить и спокойной свалить, предварительно выпустив всех, кто здесь находится. Юнги молча кивает. - Не боишься? – отрицательный кивок, а Намджун улыбается и сжимает руки на тонкой шее. Юнги даже не пытается высвободиться, а только закрывает глаза. Всё равно охранник из него никудышный. Где это видано, чтобы охранники сами открывали камеры и подставляли зад заключённым? Правильно, нигде. Это Юнги здесь один такой, больной и ненормальный. - Говорил же, странный, - задумчиво изрекает Намджун и ослабляет хватку. Потом улыбается своей невозможной скальпельной улыбкой и выталкивает ошалевшего Юнги на коридор, выбрасывая вслед шмотки и ключи. *** После этого дежурства Юнги сваливается с простудой и прозябает дома, не вылезая из-под горы одеял, пледов и шарфов. Кровать, ноутбук и тумбочка, заставленная тучей таблеток, конечно, создают некий уют, но уже на второй день Юнги отчаянно скучает и собирается, если не идти, то ползти на работу, лишь бы снова увидеть ЕГО. Однако, небесная канцелярия снова стебётся над ним, потому что все новостные сайты на третий день кричат о «громком побеге ста шестнадцати человек» из тюрьмы, где работает охранником Юнги. Ста, мать их, шестнадцати. Проклятое число, думает Юнги на четвёртый день, когда идёт открывать внезапному гостю в три ночи. Проклятое дурацкое число, думает он, когда отправляет в мусорку тюремную робу с номером 116 и, периодически чихая, готовит бинты и вату поцарапанному Намджуну. Охуенное число, думается ему, когда всю оставшуюся ночь Намджун втрахивает его в кровать, а утром ему подписывают заявление об увольнении по собственному желанию.