Ты не один!

      Ничего. Абсолютно ничего. От прошлых чувств ужаса и страха не осталось ничего, даже крупицы тех ощущений, овладевавших им каждый раз, когда он был вне сознания. Обычно сразу же, как только он проваливался в дрему, кроме темноты ничего не видел, начинались эти страшные видения и сны, но сейчас кругом было пусто. Ни луча света, ни малейшего звука… Он даже не слышал собственного дыхания. Но мало-помалу, ощущения возвращались, как и чуть приглушенная боль.       С огромными усилиями Микеланджело смог приоткрыть веки, но даже это казалось ему подвигом. Свет тут же раздражительно ослепил его, и с непривычки Майки зажмурился, противясь ему, но через несколько секунд снова открыл глаза.       Потолок. Хм, так себе картина, честно говоря, поэтому ниндзя попробовал повернуть шею, отчего та тут же как-то странно хрустнула. Долго же он был в отключке.       Через неведомую пелену Майки, с трудом рассмотрев почему-то казавшиеся размытыми стены, с удивлением узнал свою комнату. Что же, неужели очередной кошмар все-таки был?       Микеланджело попробовал осознать своё тело, но у него ничего не вышло. Будто кто-то заковал все до последней мышцы в стальные кандалы и цепи, все, что возможно было делать — это непонимающе моргать и медленно-медленно крутить шеей.       «Меня что, в гипсе залили?» — с неудовольствием подумал Майки и, вдохнув побольше воздуха, отчего показалось, что в лёгких слишком тесно, или панцирь резко стал слишком мал для полного вдоха, сделал резкое движение вперёд насколько это было возможно, чтобы хотя бы сесть. Это почти получилось, но внезапная судорога по всему телу заставила ниндзя резко прикусить губу и рухнуть обратно. Вот уж эпичное пробуждение…  — Он очнулся! — резкое движение сбоку заставило бы Майки вздрогнуть, если бы у него были силы хотя бы на это. Конечно, он узнал голос Донни, но все же скосил глаза в сторону, откуда до него донесся голос брата.  — Ди? Это ты? — Почему-то в голосе появилась дрожь, а к горлу подступил противный ком, сопровождающийся громадным волнением. — Что со мной? Что было? Я… Ничего не помню…       Наконец-то Микеланджело смог увидеть до боли родное лицо старшего брата, который наклонился над ним. В его глазах также читались беспокойство и жалость, а губы то и дело вздрагивали.       Он рухнул на пластрон Майки, отчего младший смог еле подавить стон, дрожащими руками гений обнимал Микеланджело, прикасался к лицу, прижимался щекой и все повторял срывающимся шепотом и повторял: «Очнулся, очнулся!».       В проеме дверей уже стояли остальные: Раф и Лео озабоченно смотрели на Майки и, казалось, не могли поверить своим глазам. Раф кинулся к кровати и упал рядом на колени, но тут же пристыдившись своего порыва опустил глаза и буркнул:  — Идиот. Зачем ты вообще полез тогда…       Леонардо подошёл тоже.  — Майки, как ты себя чувствуешь? — взволнованно поинтересовался он.  — Я… Не знаю. Ничего не чувствую.       Несколько секунд он вглядывался в глаза каждого из братьев, чувствуя страх и стыд. Ведь совсем недавно он считал: он один. И никого рядом нет. Но теперь, когда рядом эти родные лица, кошмары отступили и осталось лишь непонимание, удивление и… Чувство одиночества, его не было!  — Сын мой… — Учитель Сплинтер, с блестящими, чёрными глазами с красноватым отливом спешно подошёл к кровати, братья отпрянули, уступая ему место.  — Сенсей! — Сказать это у Майки получилось громче обычного, он тут же в мыслях тряхнул головой, говоря себе: «Нет, не так », — Отец… Вы можете мне рассказать, что произошло? Что со мной? Я не могу пошевелиться.       Все присутствующие неуверенно переглянулись между собой, и все братья обратили свои взгляды на учителя Сплинтера. Тот вздохнул и, опустив голову, медленно ответил:  — Ты и Ороку Саки упали с крыши высотного дома. Только тот факт, что во время падения ты оказался выше и когда вы упали, тело Саки смягчило твоё падение. Прямого удара об асфальт не было, чего не скажешь о враге…       Майки совсем запутался. Падение? С высотного здания? Как он там оказался?       Смутные воспоминания начали всплывать в голове. Побег из дома, преследование Когтем… Когда Майки вспомнил события той ночи и строптивого мутанта, приспешника Шреддера, прострелянная нога тут же заныла, так что Микеланджело скривился.       Когда он кивнул, сенсей продолжил:  — Когда остальные спустились, вы оба были без сознания. Вернее… — Сплинтер запнулся, — Мы не смогли установить, жив ли Шреддер. Только сыновья оттащили тебя в сторону и обнаружили едва ощутимый твой пульс, как футы во главе с Когтем атаковали их. Он был в ярости. Им удалось уйти, но что с Шреддером — неизвестно.       Майки кивнул вновь:  — Но ведь со мной-то все в порядке, так?       Ребята виновато отвели взгляд, а во взгляде Сплинтера появилось такое глубокое сожаление, что Микеланджело стало не по себе.  — Ты получил не мало травм, — ответил за сенсея Донни (ну конечно, ведь в первую очередь медиком в логове являлся он), — Пуля вошла в ногу слишком глубоко, при ударе о землю ты получил сотрясение, и на голове есть небольшие раны… — Донателло кивнул на Майки, и только сейчас он понял, что его голову сковывала тугая повязка, — И твой панцирь треснул.       Младший изумленно уставился на брата. Как? Наверное, это очень плохо?       Будто прочитав его мысли, Донни поспешил заверить Майки:  — Это не опасно, но раскол довольно большой. Останется как шрам навсегда.       Донателло перебил Рафаэль, который все это время громко и часто сопел под боком:  — Но что это такое — панцирь! Главное — что ты жив! Майки, ты придурок, нельзя же так, нельзя! — последние слова Рафа сорвались на крик, но темперамент тут же осекся.  — Мы не хотели об этом говорить, но… Мы в течение месяца боролись за твою жизнь. — Лео с тяжёлым вздохом пододвинул капельницу в поле зрения Майки. Но не было необходимости, Микеланджело, пускай и с большим трудом, но удалось наклонить немного голову и рассмотреть белый катетер, прикрепленный к его руке, на которой пугающе синели вены.  — Я… Месяц был в коме? — Чувствуя леденящий ужас по всему телу, пролепетал Майки.  — Сын мой, ты справился. Главное, что все уже позади, — Сенсей подошёл и тепло обнял Микеланджело, — Остался позади твой самый длительный, месячный кошмар. И знаешь, я хочу, чтобы ты отныне помнил -…       Братья тоже подошли и, насколько это возможно, обняли прикованного к кровати. -…ты не один.

***

      Пушистые хлопья снега медленно падали на его макушку, которую наконец-то не было необходимости перевязывать. Он прошёлся вдоль края крыши, любуясь стелющимся под ним Нью-Йорком, который потихоньку покрывался слоем чистого и свежего снега. Хах, как и говорил Донни, Майки удалось почти полностью поправиться к Рождеству.       Выздоровление шло довольно долго, Майки то и дело мучали повышенная температура, головные боли, но и правда, кошмаров не было. Но братья все равно, как и раньше во времена комы, продолжали дежурить у койки младшего, что его жутко смущало. Каждый раз он умолял брата, будь то Лео, или Раф, или Донни, пойти и развеяться. Он не хотел быть якорем в логове. Не хотел быть беспомощным.       «Иди же, посмотри фильм с ними. Со мной все будет в порядке, не волнуйся.» — говорил он дежурному, и тот, после долгих уговоров, клятвенно обещая проведать младшего уже через полчаса и принести ему кусок пиццы, уходил в зал. Тогда Майки прислушивался к обрывкам реплик из фильма, весёлой болтовне братьев и ворчанию сенсея. Через обещанные полчаса Майки вновь видел виноватые глаза братьев, и в его душе начинала больше теплиться надежда, что скоро и он будет там, вместе с семьёй, уплетая коробками Пеперони и выкидывая колкие шуточки в адресс каждого.       Время шло, и Майки медленно, но верно восстанавливался. Учитель Сплинтер одолжил свою трость, и Майки спустя несколько недель под весёлые подбадривающие восклицания братьев и тихие смешки сенсея делал первые за последние месяцы шаги.       Вскоре он мог уже вернуться на кухню и снова приступить к своим обязанностям. Однако из-за медлительности Майки, яичница все же успевала подгорать, пока Микеланджело ковылял от плиты до холодильника, но это никого не расстраивало. Даже зануда Раф не привередничал и покорно грыз почерневший с одного края бекон.       Ну, а сегодня, в канун Рождества, Майки удалось выпросить у братьев и отца непродолжительную прогулку на поверхность. Вот он и стоял, взволнованно вдыхая свежий воздух и опираясь на трость.  — Хей, малой, — Раф, явно дурачась, повалил Майки, и они с минуту барахтались, пытаясь побороть друг друга. Донни и Лео следили за возней двух и то и дело закатывали глаза.  — Хватит шуметь, парни. Сколько можно? Нам скоро возвращаться, между прочим.  — Ладно, ладно, — пробубнил Рафаэль и отцепился от Майки. Тот перевернулся с панциря, на котором красовался глубокий шрам, и оглянулся в поисках трости.  — Хей, Раф, ты не мог бы подать мне мою "третью ногу"? — улыбнулся он.       Рафаэль подошёл к трости, которую в процессе борьбы откинули на довольно порядочное расстояние. Он поднял её и небрежно перекинул Лео.  — Хей, Раф, я попросил её передать мн…  — Она тебе больше не нужна. — Отчеканил он. — Давай, старина, попробуй силушку! Вставай!       Майки изумленно оглянулся на Лео и Дона. Те молчали и не вмешивались.  — Хей, вы чего? Я же не могу вставать на вторую ногу!       Рафаэль усмехнулся и ответил:  — Давай, хотя бы попробуй. Тебе нужна трость? Так подойди и возьми её! — он подошёл и встал рядом с Лео.       Майки прикинул: расстояние было небольшим, но он ещё ни разу не ходил без помощи этой дурацкой палки! Он нахмурился и попытался привстать. Нога еще болела, но он уверенно начал опираться на неё и в конце концов выпрямился, расставив руки в стороны и слегка пошатываясь.       И потом он, прихрамывая, чувствуя себя годовалым ребёнком, учившимся ходить, плелся вперёд, к братьям. Шаги эти давались с большим трудом, и как только он, обливаясь потом, всё-таки дошёл до Леонардо и протянул руку вперёд, чтобы забрать трость, её наконечник внезапно исчез и под рукой появился старый, с ломаной трещиной посередине скейт Микеланджело.       Он с удивлением поднял глаза, на протягивающего ему вещь Рафаэля:  — Я склеил его. Не уверен, что он будет лучше, чем раньше, но все же… Мы с Донни сделали все, что могли.       На голубые глаза немедля навернулись слезы, сделав поспешный шаг вперёд, Майки рухнул на Рафаэля, заключив его в крепкие объятия, которые были в своём роде вместо тысячи слов. Темперамент в свою очередь не смог сдержать умиленно-насмешливой улыбки.  — Ладно, парни, пора сматывать удочки. Иначе наш хромоножка успеет простудиться, валяться ему в кровати ещё неделю вряд ли захочется, верно?  — Ну конечно, — с счастливой улыбкой ответил Майки.       Теперь он ценил семью куда больше, чем несколько месяцев назад. А кошмары? Они больше не возвращались. Потому что Майки перестал боятся одиночества.