Фики с драбблофеста

      Часто ты медленно, наблюдая, как скользит ткань, оголяя светлую кожу, стягиваешь с меня белые таби, а затем едва уловимо целуешь в чувствительное место под косточкой щиколотки. Каждый раз я всё хитроумнее завязываю пояс, чтобы ты не смог его развязать. Чувство уязвимости, когда я остаюсь перед тобой без одежды, абсолютно раскрытый, невыносимо.       Я уже почти привык. Когда началась оккупация острова войсками США, мне пришлось уйти со сцены. Оннагата, который никогда не был с мужчиной – большая редкость, и я не являлся исключением. Поэтому, когда оказалось, что один из новых хозяев города предпочитает не женщин, выбор пал на меня. Я не решился отказать, да и грех было бы жаловаться на судьбу, живя в тёплом доме и ни в чём не нуждаясь, в то время, как по всей стране царила нищета, а люди работали по двенадцать часов и более. Бросать театр меня никто не заставлял, но я чувствовал, что не смогу одновременно быть и человеком искусства, и правительственной шлюхой. Ты же, увидев меня первый раз в образе ойран, не захотел полностью расставаться с этой иллюзией. Тебе нравилось вытаскивать заколки из моей причёски и размазывать подводку по щекам, если мои глаза становились влажными от слишком резкого проникновения. Ты смотрел на меня, так, будто видел перед собой диковинное произведение искусства. Я же чувствовал себя дешёвкой. Как-то раз перед твоим приходом я то ли не успел, то ли забыл накрасить губы. Увидев это, всегда пугающе спокойный, ты пришёл в ярость. Тогда ты в первый и последний раз заставил меня сделать это ртом. Так я узнал о твоём главном фетише, и с того дня по десять раз подходил к зеркалу, прежде чем встретить тебя. «Наверное, американцам совсем несвойственен стыд». Так я думал, когда ты, лениво куря, рассматривал меня после секса. Сидя на разворошенной кровати, я не знал, куда спрятаться. Очень хотелось прикрыть рот, а лучше, всё лицо руками. «Хватит туда пялиться!», - вертелось у меня в голове. Мне было гораздо легче, если ты брал меня сзади. Можно было уткнуться в согнутые локти и попытаться забыться, но такое случалось редко. Ты не был мне противен, но какое-то необъяснимое чувство страха и безысходности происходящего постоянно держало меня в напряжении. Я видел, ты буквально сходил с ума, когда мои ноги несмело обхватывали твои бёдра и притягивали ближе. Тебе очень нравилось моё тело, хотя я не видел в нём ничего особенного. Наверное, будь я более раскрепощён и решителен, то мог бы использовать это всё себе на пользу и что-то изменить, но…       Однажды утром в мою дверь позвонили. На пороге стоял почтальон, который передал мне тяжёлый свёрток и, поклонившись чуть ли не до земли, ушёл. Разорвав бумагу цвета хаки, я увидел большую деревянную шкатулку. Внутри лежало кимоно. Невероятно красивое, расшитое золотыми нитями, сделанное, явно, ещё до войны. Эта накидка с узором из хризантем и птиц, наверняка, стоила целое состояние. Мне не хотелось думать, откуда у тебя такие деньги. Я боялся выходить на улицу, а если и решался, то закрывал лицо повязкой и не смел поднимать взгляда на прохожих. Ужасное чувство стыда сжигало меня, стоило подумать о том, скольким обездоленным и пострадавшим можно было бы помочь на сумму моего содержания. Стоило развернуть узорчатую ткань, как из тяжёлых складок выпал небольшой футляр. Это была помада цвета красного амариллиса.       А на следующий день я узнал, что ты больше не придёшь. Я ещё спал, когда пароход взял курс на Америку и начал свой путь через Тихий океан. Рассматривая густо накрашенные губы моего отражения, я думал о том, что всё возвращается на круги своя. Всё, кроме меня самого. Над кроватью, в ночной тишине тикали часы. Ничего не чувствуя, я подумал, что вскоре смогу вернуться на сцену, а затем стёр помаду рукавом подаренной накидки.