Замок. Чудовище прилагается

Замок был старым, холодным и неприветливым. А ещё — пустым. По крайней мере, в этой части. Он шёл по его длинным, бесконечным коридорам, кутался в тёплую куртку и не смотрел по сторонам, не желая видеть то, что видеть ему не следовало вовсе. Откуда-то снизу доносились крики, но он не был уверен, что это кричат солдаты, сражающиеся неподалёку от замка. А может быть, крики эти звучали сбоку? Или прямо за спиной? У замка были подвалы. А в тех подвалах — призраки, неспособные забыть причинённую боль. Ни одного факела не горело здесь. Свеча, которую он нёс с собой, погасла от первого же порыва ветра, просочившегося сквозь большую щель в стене. Благо, тусклого лунного света хватало, чтобы не спотыкаться. С каждым мгновением становилось лишь холоднее. Если бы он выглянул в окно, то заметил бы, что зелёной травы внизу больше нет: снег сошёл со склонов гор и укрыл собой поля сражений, замаскировал белым красный цвет крови, щедро пролитой в этих местах. Эхо шагов гулко отражалось от пустых стен: в этой части замка не было ни картин, ни оружия, служащих украшениями. Пусто. И так же пусто скоро станет у него внутри, если он не доберётся до своей спальни. Думал ли он когда-нибудь, что новая жизнь, к которой он так стремился, окажется не лучше, чем та, что он оставил за спиной? Возле нового жилища его по-прежнему хозяйничали горные тролли, на которых нельзя было взглянуть без содрогания. Забыть бы о них, но как это сделать? Он тряхнул головой, отбрасывая ненужные сейчас мысли. Как жаль, что путь его обязательно должен проходить через эту часть замка. Как жаль, что он ничего не может поделать с этой пустотой, крадущейся сзади. Ему не следовало покидать свою комнату. Но разве мог он оставить всё так, как есть? Он сделал ещё несколько шагов, первый факел бросил тень на его усталое лицо. Сразу стало немного теплее, он зашагал быстрее, стремясь поскорее вырваться из холодного плена тоскливых стен, и вскоре уже распахнул дверь, за которой его ждал уют. Большая кровать с мягкими покрывалами и десятком подушек, зеркала в полный рост, книжные полки — пусть и не чета тем, что он видел в библиотеке. На столике у окна виднелся поднос с кувшином белого вина и фруктами. Он остановился, поражаясь контрасту, не в силах так быстро забыть обветшалые стены и исцарапанный пол, не будучи готовым снять куртку: ведь там, за спиной, остался холод, который всегда может вернуться. Аккуратные и какие-то вкрадчивые шаги заставили его вздрогнуть и обернуться. — Где ты был, Бэл? — мягко спросила та, что умела выходить из воздуха. — Я велела тебе оставаться в своей комнате. Когда она называла его имя, всегда было страшно, даже если голос её был нежен. Особенно, если он был нежен. Бэль. В конце его имени был мягкий знак. Но она никогда не звала его так, будто не могла выговорить. Он уже почти привык. Бэл сглотнул и отступил на шаг. — Нигде, — отозвался он. И плотнее застегнул куртку. Женщина улыбнулась, золотые чешуйки на её лице сдвинулись, словно живые. — Я не люблю, когда мне врут, — она всё ещё была мягка и страшна. — А потому спрошу тебя ещё раз. Где ты был, Бэл? Он не успел ответить, а она уже стояла возле него — худая и юркая, как ящерица, — за долю мгновения преодолев то расстояние, что разделяло их. Она была ниже, чем Бэл, но сила, роящаяся вокруг неё, заставляла забыть о разнице в росте. Рядом с ней Бэл чувствовал себя беспомощным мальчишкой, и это ощущение было слишком неприятным. Но что он сделал дурного? Зачем ему скрывать? Хозяйка замка ждала, и в глубине ее жёлтых глаз прятался тот же самый холод, что в заброшенном крыле замка. Вертикальные зрачки были неподвижны, грудь не вздымалась, словно во вдохах и выдохах не было необходимости. Бэл тряхнул головой и выпрямился. Затем, чуть помедлив, осторожно вытащил из-под куртки алую розу, согретую теплом его собственного тела. Вот тогда она шевельнулась. Приоткрыла рот, и с сухих тонких губ сорвалось раздражённое шипение. — Кто дал тебе разрешение ходить на мою половину замка? Бэл хмыкнул. — Я тут не пленник, ты сама говорила, Рум. Румпельштильцхен. Её звали Румпельштильцхен. Странное, так не подходящее женщине имя. Словно в отместку Бэл никогда не называл её так, как было должно. А ведь он мог звать её Тёмным. Или тогда он всякий раз звал бы демона, сидящего внутри неё? Все знали о Румпельштильцхен. И все боялись поминать её в ночи. Да и днём тоже, что уж там. Словно ветер доносил ей любой шорох, любой шёпот, любое упоминание, и тогда она приходила с тенями, пугая своим обликом женщин и детей. Рум скривилась в ухмылке, лицо её чуть расплылось, так старательно она улыбалась. А в следующий момент роза уже валялась на полу, и тонкий каблук давил на стебель, ломая его пополам. Бэл ахнул, не успев ничего сделать, и в ужасе смотрел, как из-под оторванного лепестка растекается по полу маленькая лужица крови. Что это?! Что это?? Цветок… живой? Бэл увидел его впервые несколько дней назад, и с того времени не мог отделаться от мысли, что должен забрать его себе. Поставить на окно и подливать воду. Смотреть. Любоваться. Рум продолжала топтать цветок и смеяться, а кровь продолжала пачкать пол. Было физически больно смотреть на это, и Бэл хотел отступить, хотел выбежать прочь из комнаты, но Рум схватила его за запястье. Сильные, жёсткие, такие неженские пальцы: они оставили ожог на коже, Бэл чувствовал, как он вздувается. Но боль от вида уничтоженного цветка была гораздо сильнее. Змеиные глаза гипнотизировали, приковывали к месту. Ноги словно приросли к полу и пустили корни, Бэл и хотел бы вырваться, но не хватало сил. А в следующее мгновение он уже лежал на кровати, и Рум нависала над ним, ведя шершавой ладонью по щеке. — Глупый, глупый мальчишшшшка, — прошипела она едва слышно. — Твоему папаше следовало бы поучить тебя уму-разуму, чтобы не сссмел перечить мне… Бэл даже не мог закрыть глаза и всё смотрел на шевелящиеся губы Рум, словно ждал, что между ними вот-вот промелькнёт раздвоенный язык. Но Рум не была змеёй или ящерицей. Внутри неё просто сидел демон, который любил говорить не так, как люди. Вот она хихикнула, видя, каким страхом наполнен взгляд Бэла, и царапнула острым ногтем щеку. В тот же момент Бэл ощутил давление в паху. Впервые с момента появления в этом замке он возжелал плотских утех. И с кем! С самой хозяйкой! Ему следовало бояться ее. Чувствовать отвращение при виде чешуйчатой кожи, взъерошенных соломенных волос и нечеловеческих глаз. Но кожа не была склизкой — она была сухой и тёплой, волосы были чистыми и пахли травами, а глаза в полумраке становились почти нормальными. И она была женщиной, Бэл знал это точно. А он был мужчиной. — Когда ты вызвался пойти со мной, — сказала Рум, ёрзая на Бэле и наверняка ощущая ком в его штанах, — я и не думала об этом. Но почему бы не подумать сейчас, а, дорогуша? Ведь тебя надо как-то наказать. Она хихикнула снова, и Бэл вздрогнул где-то внутри, по-прежнему не в состоянии шевелиться. Возможно, что скоро он не сможет даже думать, если она не прекратит двигаться. Наказать? Вот так? Он вызвался, это правда. Не было ли это ошибкой? Троллям оставалось несколько дней, чтобы добраться до замка. На протяжении многих лет их удавалось сдерживать, но вот наступило время, когда потребовались решительные меры. Меры, которых не нашлось у отца Бэла. Тогда Бэл сам прошептал заветное имя и старался держаться, когда в треске молний Рум появилась у них в замке, дерзкая и улыбчивая, пусть даже улыбка та была улыбкой демона. Она потребовала плату, и отец готов был пообещать ей всё, кроме одного. «Я забираю первенцев, мой милый, — снисходительно проговорила Рум, обходя отца Бэла кругом. — Зачем бы мне твоё золото? Я сама могу его напрясть!» Впервые тогда Бэл услышал её смех и увидел, как она жестикулирует, превращая свои разговоры в какую-то пантомиму. Могло показаться, что Рум постоянно на нервах, но Бэл быстро понял, что она всего лишь играет. И, что если потребуется, она станет серьёзной и сосредоточенной. Он пошёл с ней, потому что это был его шанс. Шанс выбраться из опостылевшего замка, где после смерти матери стало совсем тяжко. И, если этот шанс заключался в чрезмерно улыбчивой проклятой женщине, Бэл всё равно готов был воспользоваться им. — Ммм, дорогуша, — протянула Рум, потираясь лбом о плечо Бэла, словно большая и шершавая кошка, — мне кажется, или ты думаешь обо мне? Бэл открыл рот, чтобы ответить, и в следующее мгновение руки и ноги его раскинулись в стороны и оказались привязанными к спинкам кровати. Словно распятый, лежал он под сидящей на нём Рум и с трепетом ждал, что будет дальше. А дальше она позволила ему говорить. — Ты сказала, что я не пленник тут, — повторил Бэл тихо. — А сама запрещаешь мне выходить из комнаты. Рум засмеялась и скользнула рукой вниз по телу Бэла. От ощущения её пальцев по спине побежали тёплые мурашки. В следующее мгновение она царапнула грудь Бэла, сильно царапнула до крови. Он ощутил эту царапину как быстрый и не очень болезненный укол. Рум вымазала в его крови палец и облизала его, как вампир. Но даже это не было сейчас противно Бэлу. — И где тут противоречия, Бэл? Ты не пленник и можешь гулять по замку. Но не там, где я запрещаю. Разве я не хозяйка тут? Разве не могу я просить тебя о том, о чём хочу просить? Она была права, Бэлу стало жарко от того, что он сказал сущую глупость. Или ему стало жарко потому, что Рум залезла рукой к нему в штаны и теперь сжимала горячими шершавыми пальцами его член, давно уже налившийся силой? Бэл дрогнул, стискивая кулаки, но невидимые и прочные цепи, сковывающие конечности, не позволяли ему особо шевелиться. Рум широко улыбалась, продолжая ритмично сжимать его плоть. Мысль о том, что сама Румпельштильцхен, Тёмная, Проклятая, касается его там, где раньше никто не касался, ведёт себя с ним, как обычная женщина, была невыносима, и Бэл простонал: — Прекрати! Умоляю! На самом деле, конечно, он не хотел, чтобы она прекращала. Он хотел совершенно другого и сам не знал, где умудрился набраться подобных мыслей. Рум распяла бы его по-настоящему, узнай она, как он фантазирует о ней. Будь Бэл менее возбуждён, он испугался бы перспективы гнева Рум, но он уже прошёл точку невозврата и теперь стремился к центру вселенной. Сила демона волной скользнула под рубашку, обожгла прикосновением, а в следующую секунду спалила всю одежду, до которой дотянулась. Торжествующая Рум, всё ещё полностью одетая, сидела на обнажённом Бэле, сгорающем от стыда и без чужой помощи. Не так он представлял себе свой первый раз. Не так и не с той. — Расслабься, мой мальчик, — выдохнула Рум, и выдох её ещё одной жаркой волной прошёлся по извивающемуся на постели Бэлу. — Говорят, это бывает приятно. По крайней мере, для мужчин. Она щёлкнула пальцами свободной руки, и Бэл взвыл, тут же почувствовав, как обнаженная и распалённая плоть Рум прижалась к его члену. Он дёрнул бёдрами, не зная, не умея любить женщин, но помня, как об этом рассказывали другие. Рум засмеялась. Бэл прижимался и прижимался пахом к Рум, не зная, как высказать свою просьбу, пока она не сжалилась над ним и не пустила в себя. Рум была абсолютно красивой в тот момент, как Бэл проник в неё. Затуманенными от удовольствия глазами он смотрел на нее и не видел чешуи — только золото, расплавленной рекой стекающее по коже. Волосы её тоже были золотыми, и, если бы мог, он бы зарылся в них пальцами: наверняка они гораздо мягче, чем кажутся. Расплывшиеся зрачки сделали глаза почти человеческими, а приоткрытые губы так сильно хотелось поцеловать. Тёмная или нет, но Рум всё ещё оставалась женщиной, а какая женщина не хочет, чтобы её любили? И Бэл любил. Изо всех сил, не отрывая взгляда, безумно желая разорвать путы и подмять Рум под себя, он двигал бёдрами. Ему чудилось, что с каждым толчком он проникает в Рум чуть глубже, словно член его рос по мере приближения к финалу. Бэл хотел коснуться золотой груди. Сжать её, попробовать на вкус сначала левый сосок, а потом и правый. Может быть, слегка укусить. Или не слегка? Словно слыша его желания, Рум сама, собственной рукой, сжала свою левую грудь, пальцами лаская сосок. Бэл ощущал себя в ловушке её тела, которое, влажное и податливое, затягивало его в себя, а потом выпускало, чтобы через мгновение затянуть вновь. Время проникало сквозь Бэла золотыми нитями, сшивало его вместе с Рум, слепляло их в одно целое. Рум затряслась первой. Напряглась, вытянулась, запрокинула голову, ладонью уперевшись в бедро Бэла. Бэл почувствовал, как запульсировала она там, внизу, и не сдержался сам. Его словно вывернуло наизнанку, но впервые это ощущение было сладостным и безмерно приятным. Не таким он представлял себе свой первый раз. Совсем не таким. Когда Рум, тяжело дыша, склонилась над обессилевшим Бэлом, путы с него спали. Шевелиться не хотелось совершенно, но он всё же сделал то, что мечтал сделать с самого начала. Он коснулся её. Сначала щеки, потом плеча, потом груди. И не сразу понял, что касается совершенно обычного, женского тела. Никакой чешуи. Никакого золота. — Что за… — пробормотал Бэл, когда Рум устало посмотрела на него карими человеческими глазами и улыбнулась, обнажив абсолютно нормальные зубы, не тронутые проклятьем. — Рум… — растерялся Бэл и чуть привстал. — Ты… Он протянул руку, трогая вспотевшие соломенные волосы. Она не поняла его. Мотнула головой и улыбнулась. Не оскалилась. Не захихикала. Улыбнулась. И вот тогда поняла. Бэл не успел опомниться, а Рум соскочила с него и вихрем метнулась прочь, на ходу обрастая чешуёй. Бэл кинулся было за ней, но дверь захлопнулась, и в замке провернулся невидимый ключ. — Рум! — поскользнувшись на остатках цветка, Бэл заколотил в дверь, уже зная, что его не выпустят. — Рум! Ответом ему была тишина. И только утомлённое тело давало понять: ничего не приснилось, всё было на самом деле. Бэл, всё ещё голый, сполз на пол. Взъерошил волосы, с силой выдыхая. Когда-нибудь она вернётся. Не сможет не вернуться, ведь ей тоже наверняка будет интересно, что произошло. И, может быть, тогда она разрешит ему ходить везде, где вздумается.