Светло и пусто

Зима в этом году холодная, неприветливая и необычно долгая. Никаких календарей, конечно, уже нет, но мороз держится будто бы до самого марта, когда на деревьях уже готовы набухнуть почки. Он пронизывает дом от подвала до свода крыши, холодит воду в колодцах и пробирается под подолы куртки. Но это ничего, это не страшно. Ведь главное, что дом еще стоит, вода в колодцах еще плещется, а куртки не прохудились окончательно. Главное, что они еще живы, пусть даже вдвоем: Мэгги и ее сестра. Мэгги повторяет себе это каждый день. Земля на могилах промерзла, туда даже не положить цветы. Пять в ряд: мама, папа, Патриция, Отис и та девочка, кажется, София. Все, кроме, наверное, Софии, хотели лежать на кладбище у церкви, куда раньше ходили по воскресеньям, но Мэгги не может похоронить их там. Раньше, в прежние времена, она отдала бы все, лишь бы выполнить волю родителей. Теперь, она знает, ей нужно делать только одно: защищать сестру. Давать той все, что можно дать в этом мире. Мэгги старается. Они живут просто. Встают на рассвете, ложатся спать после заката, задвинув дверь и закрыв окна. По ночам тихо, только ветер иногда воет прямо за створками, проникает в щели и стелется по полу прохладным сквозняком. Это нормально и тоже не страшно. Страшно просыпаться утром в полной тишине. К концу холодов Мэгги перебирается на постель к Бэт. Та послушно двигается к стенке и спит, повернувшись к сестре спиной. Дыхание у нее не всегда спокойное, но достаточно громкое, чтобы его было слышно утром. Мэгги просыпается первая и пару секунд лежит, прислушиваясь, а потом встает и идет на кухню: им удается экономить продукты так, чтобы запасы скудели очень медленно и по утрам не нужно было никуда бежать. Достаточно спуститься в подвал и взять с ледяных полок кое-какие овощи или консервы. Иногда Мэгги открывает банки с компотами, разносолами или медом. Однажды, она верит, можно научиться воспринимать это как праздник. Так или иначе, Бэт радуется и этому. Она слабо улыбается и первая наливает себе в кружку компот или запускает ложку в банку с медом. Пробует. Облизывает ложку по краю и всегда хвалит, даже если мед засахарился и слишком сладок. Впрочем, она хвалит и то, что они едят в обычные дни. Не жалуется на то, что им вдвоем приходится управляться со всей скотиной. Слушает все, что Мэгги рассказывает ей, даже если та случайно повторяется. Засыпает хорошо, крепко и никогда не плачет, никогда с того момента, как отец умер. Может, она чувствует, что Мэгги не переживет ее слез. Это будет слишком тяжело. Мэгги знает, что она не лучшая сестра в мире, знает, что их жизнь бессмысленна и вряд ли закончится хорошо. Но ей хочется думать, что Бэт еще чувствует радость. В конце концов, иногда мед бывает вкусный, ветер дует не слишком сильно, а еще в доме остались фотографии от той прежней, счастливой, жизни. Конечно, это слишком мало для того, чтобы жить по-настоящему счастливо, но Мэгги не знает, чем еще может помочь. Она делает все, что может. Она защищает сестру: Бэт никогда не выходит наружу одна и первой. Мэгги, во-первых, надевает на нее куртку и застегивает молнию до конца, поправляет меховой воротник, чтобы прикрывал горло. Во-вторых, выглядывает в окно, проверяя округу. В-третьих, если ходячих поблизости нет или мало, открывает дверь и выходит наружу в паре свитеров, без куртки. Верхняя одежда сковывает движения, а рисковать не хочется: при одной мысли о том, что может случиться — с Бэт, конечно — в глазах темнеет, а горло перехватывает спазмом. — Подожди меня здесь, ладно? — говорит Мэгги, оставляя сестру на крыльце, и спускается вниз, чтобы осмотреться еще раз. Если нужно, убивает: для этого у нее есть охотничий нож и пистолет. А потом они идут куда нужно, и Бэт иногда злится: — Ты относишься ко мне как к ребенку. Я их не боюсь. Но Мэгги не может позволить ей убивать. Она оберегает сестру от необдуманных решений: иногда Бэт хочет бросить ферму, но Мэгги останавливает. Дело не в том, уже не в том, что ферму вверил им отец. Дело в том, что там, за пределами их земли, можно погибнуть, а Мэгги не в состоянии даже подумать о том, что Бэт когда-нибудь умрет. Она помогает сестре коротать вечера: придумывает, чем можно заняться, когда дела уже переделаны, а солнце еще не село, рассказывает истории из своей жизни, иногда дурачится. Бэт охотно подхватывает любую инициативу, и иногда Мэгги кажется, что они снова совсем маленькие, с той только разницей, что никогда в детстве они не были настолько близки. Может быть, сейчас они даже слишком близки. Мэгги не знает, почему так получилось. Может быть, она перестаралась, пытаясь дать сестре все, что той хотелось. Может быть, она немного тронулась умом — сначала проводив Гленна в долгий, далекий путь, из которого он никогда не вернется, а потом опустив в могилу тело отца. А может быть, ничего плохого в том, что они делают, нет. Им ведь обеим нравится. По крайней мере, Мэгги на это надеется. Иногда на нее удушьем накатывают сожаление и горечь, которые не унять даже объятиями и поцелуями. Иногда она ненавидит себя за то, что кроме нее у Бэт никого не было. А иногда ее переполняет счастье. Особенно когда Бэт, прерывисто, часто дыша, прижимается к ней, утыкается носом куда-то в шею и, успокаиваясь, засыпает удовлетворенной. Сон у нее после этого крепкий, она едва заметно улыбается, и Мэгги покачивает на волнах слабой усталости и удовольствия, и изнутри прорывается что-то странное. Она целует сестру в расслабленные губы, в лоб, в белую, беззащитную шею и прижимает к себе крепко-крепко, почти так же, как когда они занимаются любовью, но все равно по-другому. А наутро Бэт улыбается, и эта улыбка делает то, чем они занимаются, будто бы самой правильной вещью на свете. Только поэтому они еще спят под одним одеялом, крепко прижимаясь друг к другу. Только поэтому Мэгги отвечает, когда Бэт осторожно трется о нее бедрами и вздыхает прерывисто, жадно, и этот вздох бьет по самым нервам. Мэгги приподнимается, переворачивает сестру на спину и седлает ее бедра. Целует мягко, осторожно, ласкает шею, плечи, грудь, мягкий впалый живот, согревает кожу; между ног становится горячо, влажно. Затем она припадает губами меж бедер, и Бэт выгибается, пытается стиснуть колени, цепляет чужие плечи, а иногда почти кричит. Иногда просит, судорожно и хрипло: «Пожалуйста, Мэгги, пожалуйста» — и Мэгги знает, о чем просит сестра, но никогда этого не делает. Бэт еще невинна. И Мэгги удовлетворяет ее языком, зацеловывает бедра, гладит тело, но никогда не проникает. Бэт кончает со слабыми всхлипами, сжимая простыню до белых костяшек, а потом обнимает сестру всю, руками и ногами, целует в губы. Они долго лежат рядом, стараясь отдышаться, и иногда Бэт говорит, кажется, даже серьезно: — Пожалуйста, Мэгги, пусть это будешь ты. И Мэгги прикрывает глаза, слепо поглаживая белокурую голову. Может быть, это тоже то, что она должна дать сестре. А может быть, Бэт пожалеет об этом, когда на ферме снова настанут хорошие времена. Но ведь, скорее всего, как бы сильно они не надеялись, хорошие времена никогда не настанут.