Другое мнение

- Эй, док, зацени насмешку! Я не смотрел на него, мне было плевать. Паренек был мне интересен ровно до тех пор, пока я не изучил его тело полностью. Не в том пошлом смысле. А в самом обычном: откуда взялась эта нечеловеческая скорость, почему система Респавна не стерла шрамы с его коленей, которые тот получил, вероятнее всего, будучи ребенком, почему радуга заставляет его плакать... В конце концов, я вживил в его сердце пластину, позволяющую органу не разорваться от напряжения, если вдруг придется использовать на него убер-заряд. - Ага, великолепная. Я прошел мимо Снайпера и Инженера, примеряющих разные шляпы. - Медик! Тут новая коллекция головных уборов пришла, видел? Видел. В гробу видел. Не война, а черт знает что. - Вы уже видели ваше праздничное оружие?.. Я ушел. - Сильнее! Что ты, как девка, ей богу! - сжимая зубы, пробасил Пулеметчик, выгибаясь так сильно, как только могло позволить ему его огромное тело. Я и сейчас промолчал. Но это иное молчание. Я рад, что не нужно говорить - просто делай. Старое сердце этого вояки ритмично бьется в моих руках. А он сам, лежа на кушетке, дразнит меня, мол недостаточно больно ему, мол расслабился я с этими шапкодрочерами. И что-то детское во мне - какое-то дурацкое желание доказать обратное. Вредность, что ли? Упрямство. Не знаю. Но вопреки профессиональной этике прежде, чем вернуть обновленное сердце на законное место, нарочно задел нерв. - Да что ж ты, блять, так неаккуратно?! Это со своими ты мог... Знаю, знаю. Со своими я мог еще и не такое. Пулеметчик протянул мне руку и вопросительно посмотрел на меня. Я взял ее. Оторванная левая рука здоровяка была увесистой, с широкой ладонью, с толстыми пальцами. Аккуратно наношу на отмирающие пальцы смазку, растираю по всей кисти - я не хотел, чтобы Михаилу было больно. Ну, как. На самом-то деле хотел: сегодня русский явился на поле боя в новой шапке и новым пулеметом, дуло которого было обмотано мерцающими гирляндами, которые очень сильно отвлекали. Это моя месть. Я же не виноват, что не проникся духом вещизма и шляпного фетишизма. Я всегда хотел войны, жестокости и мяса для экспериментов. По началу все так и было, в общем-то. Пулеметчик протяжно застонал, когда пальцы его собственной оторванной руки проникли в его анус. Медленно. Постепенно. Мне торопиться некуда. Он не торопится тоже. Поэтому лишь минут через двадцать он разрешает мне погрузить руку в свое тело по запястье. Мне уже давно стало скучно. Если бы все было быстрее и жестче, я бы даже простил Пулеметчика за его любовь к головным уборам. К счастью, у меня был запасной вариант. Представитель классической команды не церемонился ни на поле боя, ни в отношениях ко мне. В первом случае мы безжалостно убивали, шли напролом, никого не щадя. А во втором - он не щадил меня. Кусал, угрожал, заставлял молчать - а говорить мне совсем не хотелось. Этому человеку ничего не надо было объяснять или намекать - ему плевать на меня, а мне на него. Я согласился сбежать в их команду только из-за возможности проводить самые жестокие опыты. И все, вроде как, счастливы. На их Разведчике я опробовал, как будут работать вместе "Бонк" и "Критокола" - и записал результат. Заглянул Пироману под маску - и запомнил все, что видел. Отдал Шпиону украденный Звон смерти - я горд собой, я помогаю команде победить. И это стоит моих мучений. - А тот слюнтяй, он тоже... Да? - Nein... Я терял сознание, когда находился рядом с ним: и в комнате всегда было душно, и от его американского чистого акцента, и от его стандартной униформы, но главной причиной все-таки была его рука, сжимающая мое горло. Что ж, не я один тут люблю жестокость. И, не обладая мощным телом и достаточной силой, подчиниться должен я. Ну, как, подчиниться. Если я действительно захочу, ему ничего перепадать не будет, просто пока что мне это не доставляет проблем и не мешает моей профессиональной деятельности. Мне нравится обсуждать с этими людьми разные новые тактики, а не ассортимент магазина Манн Ко. Я быстро привык к каждому из них, потому что им тоже близок дух настоящей войны. Но все же где-то в самых далеких воспоминаниях, которые настырно лезут, и которые я стараюсь игнорировать, я ощущаю что-то вроде тоски. Этот человек всегда приходил сам, никто не заставлял его раз за разом открывать двери моего кабинета. Особенно после того, что я делал с ним. Я ведь и ему грудную клетку вскрывал: вынимал и возвращал его огромное сердце. Я врал, что одно из его ребер вырастет опять. Когда мы занимались сексом, над нами кружили голуби. Потом они же сидели на наших плечах, пока мы приходили в себя. - Доктор. Я ожидаю информации о чем-то несущественном, о том, что меня не заинтересует. - Ты ведь не оставишь нашу команду. Так оно, от части, и произошло. Я пожал плечами. Пулеметчик понимающе кивнул вместо того, чтобы обидеться или назвать меня предателем, словно осознавал, что однажды я встречу тех людей с которыми мне будет действительно по пути. Было ли мне что сказать ему, когда я ушел - было. - Спасибо за понимание.