Как ром душу лечит.

Как ром душу лечит.

Давненько меня так не разносило. Черт, да я вообще не помню, когда напивался в последний раз. Эх, правильно говаривал мистер Гейтс: "Не умеешь ты пить, Билли Боунс. Ром для тебя смерти подобен, не трави свою молодую душу". Чаще всего я слушался, правда, находя в трезвости больше пользы, чем в пьяном угаре. А когда, бывало, срывался, мне Гейтс всегда такие выволочки устраивал, что потом еще долго ни капли спиртного в рот не просилось. Нынче сдержаться не получилось, потому что с того самого мгновения, как Флинт дал команду палить по Чарльзтауну из всех орудий, у меня перед глазами аж поплыло все, одна мысль только осталась: добраться до бочонка с ромом, нацедить бокал, опрокинуть. Потом еще парочку. Пока сердце болеть не перестанет, или не вырубит к Сатане. Но на борту за воротник закладывать я не стал, усилием воли сам себе запретил: мало ли до каких чертей допьюсь, а ну как начну выбалтывать всякое? Про капитана нашего, про мою слепую веру в него, про то, какой я так-таки глупец. Эээх... Как же тебя, каналья, угораздило провалить такой план? Ведь матросня же сейчас снова начнет перешептываться, теряясь в догадках о том, что же такого произошло между капитаном и Лордом Губернатором, отчего весь план встал с ног на голову, и вместо надежды на мирную жизнь, дружно мы шагнули ближе к виселице. И я, несколько дней подряд увещевавший их верить тебе, капитан, убеждавший их в том, что план твой надежен, и с Лордом Эшем вы - давние друзья, что я теперь могу им сказать?! Простите, братья, бес попутал капитана, а с ним и меня заодно? Как объяснить им, уже обретшим надежду, что выбор у нас теперь невелик: иль война, иль петля – не все ли, черт побери, одно? Я наливаю еще один бокал из бутылки, любезно предоставленной хозяином "Морского Приюта". Всегда любил уютную маленькую таверну с ночлежкой на втором этаже, и всякий раз, останавливаясь на Тортуге, я снимал здесь комнату и с удовольствием проводил ночь в уединении. На корабле мне всегда не хватало пространства, негде было посидеть да помозговать, так, чтоб никто не отвлекал. На борту все у всех на виду, а здесь можно хоть разобраться с собственными мыслями, да и никому в голову не приходило беспокоить меня тут: собратья-то обычно по борделям шастали. Вот и в этот раз удалось мне улизнуть тихонечко и, наконец-то, воплотить свои мечты о бутыли да бездонном стакане. И что же, все-таки должен я теперь сказать братьям? Как же убедить их в том, что битвы не избежать, как внушить доверие к Флинту?.. Ох, ты ж, Билли-Билли, посмотри на себя, а?! Куда еще пить-то? Вот уж и головой еле ворочаешь, а разницы никакой: все мысли о нем, о Флинте, как привороженный, ей Богу-то! Чертов Флинт. И про него меня Гейтс тоже предупреждал. Помню однажды, стоял капитан на мостике с подзорной трубой, высматривая на горизонте испанское торговое судно, да размышляя, как бы поскорей с ним поравняться. Приказал тогда всем заткнуться, чтоб не сбивали его с мысли. Мы, ясное дело, языки прикусили, на него смотрим все: команды ждем. А он стоит все молча. В трубу смотрит. И - ни слова. Там уж все своими делами занялись, а я все смотрел, смотрел... Как ветер белоснежную рубаху на нем треплет, и как выбивает из хвоста рыжие пряди, и как он забавно щурится в трубу. А потом чую: на плечо мне кто-то руку положил. Поворачиваюсь: Гейтс. Хитро так на меня смотрит, а не улыбается, и как будто всю душу наизнанку распотрошил, докопался ведь, до сути, и одно лишь сказал: - И не думай даже, Билли Боунс. Похлопал по плечу и ушел. Но я-то все понял. И он тоже понял, что я усек. Лучше, правда, не сделалось, и порой так припекала меня тоска, что волком выть хотелось, а ничего не попишешь: прав был Гейтс, не по зубам он мне, Флинт-то, будь он трижды неладен! Кто бы мог подумать, Билли, что ты этому зеленоглазому демону даже Гейтса готов простить? Ну, за Гейтса, а, будем? Я поднимаю бокал. Один. В пустой комнате поминая того, кто был мне как отец родной. Пинаю ногой второй стул, смотрю, как он заваливается и падает на бок. И мне б сейчас зарыдать в голос, так охота - сил нет, однако я уже не помню, как это делается - после стольких пыток остались ли слезы? За тебя, Хэл Гейтс! Как же тебя угораздило-то, а?! Ведь ты же знал его лучше всех, ты видел его насквозь! Как ты мог подставиться под удар? Тебе ли не знать, что за демон этот Флинт? Море с тобой, Гейтс, вот, смотри, уже я первую бутыль прикончил до дна. Не беда, сейчас вторую почнем, а, Билли? Я продолжаю погружаться в пьяный угар, но отчего-то на сердце не становится легче: я так хотел убежать от чувств, но коварный напиток упорно не берется лечить мою раненую душу, а вместо этого лишь бередит ее воспоминаниями, давними и не очень. И все, как один, про Флинта, Сатана б его побрал. Лучше уж о пытках думать в самом деле, чем об этой каналье! Не знаю, сколько еще рома влил бы в себя, если б не раздался вдруг настойчивый стук в дверь. - Убирайся к черту, шлюха! - рявкаю я, уверенный в том, что это Бетти, которая с самого раннего вечера не давала мне прохода. Хороших она слов не понимает, видно, значит, придется по-плохому. Я обернулся на скрип отворяющейся двери, готовый испустить в вошедшего поток отборной корабельной брани, но когда вижу в дверях Флинта, слова застревают в горле, колени сами собой выпрямляются, и я встаю. Шатаясь. Во весь рост. Мне приходится опереться кончиками пальцев о край стола, чтобы устоять на ногах. Я понимаю, как нелепо выгляжу сейчас перед ним, мысль эта смешит меня, и улыбку уже не спрятать. Нет, капитан, не тебе я улыбаюсь, не подумай. Это я над собой потешаюсь, только и всего. Но кровь приливает к вискам, и шальное сердце отбивает звонкую барабанную дробь. В самых дерзких моих мечтах я всегда делаю шаг, и еще. До тех пор пока не успеваю схватить его за локоть и подтянуть ближе... Но это мечты, а вот здесь я, посреди убогой комнаты, опираюсь на покосившийся круглый стол и глупо улыбаюсь. Он бегло бросает взгляд на стол, на две бутыли: одну пустую, одну едва початую. На мгновение - в его взгляде сталь пополам с горечью, потом складки меж бровями разглаживаются, он проходит в комнату, закрывая дверь на засов, поднимает стул и садится, кивая мне. Я тоже сажусь. Второго стакана нет, и он придвигает к себе мой, усмехаясь моему удивленному взгляду: - Я погляжу, ты уже достаточно принял сегодня, Билли. Неужели не нальешь капитану? - Отчего б не налить? - я пожимаю плечами и нетвердой рукой наполняю стакан до краев, а потом сам прихлебываю из бутылки. Он удивлен, я знаю это, вижу по его лицу. Он всегда так пристально и серьезно смотрит, стараясь изо всех сил скрыть изумление. Смотрит так, словно все идет своим чередом, как он и задумал. - Что не ожидал увидеть меня пьяным? - спрашиваю, ухмыляясь, намеренно опуская титул в речи. На борту пускай командует. Черт бы меня побрал, если я и здесь буду подчиняться! Он молчит, и я отчего-то обретаю странную уверенность в себе, и хочется говорить с ним просто и без церемоний. - Как ты узнал, что я здесь? - Ты думаешь, я ничего о тебе не знаю? Твоя правда, Флинт, именно так я и думаю. Точней, что-то ты, конечно, знаешь, но по большей части не насрать ли тебе, чем занят твой верный боцман? Ну, да, про "Приют Моряка" ему, верно, Гейтс рассказывал... Эээх... - Я простил тебе Гейтса, знаешь, правда, простил, - вырывается у меня невпопад и не в тему. Он напрягается, сводит брови, и я замечаю, как подрагивают губы. Я продолжаю: - Ты, конечно, и не подумал по-хорошему попросить его, да? Ты, конечно, давил на него, а когда он не подчинился и поступил по-своему, сделал то, что сделал... Ты по-другому и не мог. Но он должен был знать. Он тебя знал. Помянем его, а? И, не дожидаясь его ответа, опрокидываю бутыль вверх дном и делаю еще пару жадных глотков. Вытираю рот рукавом старого суконного пальтишка. Меня бросает в жар, и я скидываю его на спинку стула, оставаясь в одной короткой рубахе. Флинт делает глоток, не сводя с меня пристального взгляда. Я уже почти и забыл, как это бывает, когда мы подолгу глядим друг другу в глаза. На борту это редко случается, там всегда что-то отвлекает, но сейчас мы одни, и дверь на засове. Бери-ка ты уже, Билли Боунс, быка за рога, а? Инстинктивно кидаю взгляд на пояс - при нем и клинок, и острый кортик. Пожалуй, против воли этого быка не возьмешь. Да и не сдался он мне против воли, вот в чем тоска! Эх, размечтался ты совсем, Билли Боунс. "Не вздумай, Билли", - говорил Гейтс, и был прав. - Зачем ты пришел? - спрашиваю, снова поднимая на него глаза. Он молчит. Наконец, придвигает стакан поближе и кивает мне, мол, налей еще. Я подливаю рому, он пьет. - Кто-то же должен составить тебе компанию, - произносит Флинт, наконец. - Мы беспокоимся, Билли. - Мы? - усмехаюсь, чувствуя, как срывает башню, и, наверное, вот оно - дно души. Цель достигнута. - Ты и Сильвер? Он с искренним удивлением поднимает одну бровь. Да, это я, признаться, неожиданно ляпнул. Во, дурак! - Я и команда, - отвечает с напряжением, и я вижу на его лице работу мысли. Пытается понять, при чем тут Сильвер. А вот при том, при том самом. Неужто непонятно, капитан? - Это ненадолго, - мрачно бросаю я, снова прихлебывая из горла. - Скоро все встанет на свои места, они снова начнут тебя ненавидеть, и Джон Сильвер им подпоет, помяни мои слова, еще как подпоет... - Какая муха тебя укусила, Билли? - он поднялся и сделал шаг в мою сторону. Я смотрю ему в глаза: даже стоя, он лишь слегка возвышается надо мной. Голова моя гудит, кровь стучит в висках, а сердце... кто позволил ему так разгуляться? Я позволил... А и плевать. Меня понесло, и я понимаю, что остановиться невозможно. Может, мне теперь никогда уже не плавать с Флинтом, может, мне после этого и в глаза ему не смотреть, кто знает? Но хоть раз-то могу же я высказаться? Хоть один гребаный раз. А если не хочет слушать - пускай убирается на все четыре стороны. Не сошелся на нем клином свет. Так или нет, Билли Боунс? А? Билли? - Какая муха? - спрашиваю громко, почти срываясь в крик. - А такая, понимаешь ты, каналья, что нельзя ему верить? Команда ему в рот смотрит, думаешь, он этим не воспользуется, чтобы избавиться от тебя? Флинт вздрагивает, словно ошпаренный. Немудрено: впервые в жизни я кричу на капитана. Да как тут можно не кричать-то? Делаю еще один глоток, тяжело дыша. Встаю, шатаясь, гляжу теперь на Флинта сверху вниз. - Да зачем ему от меня избавляться, - возражает он, - сам-то подумай? Капитаном он быть никогда не сможет. Ни опыта, ни знаний. - Капитанов полно на белом свете, и не все, причем, такие же опасные, как ты. Уж он это как никто другой понимает. И я тебе ничем уже помочь не смогу, потому что остатки всякого уваженья вот-вот растеряю. Оно уже, считай, в гальюн спущено – уважение команды. - Это еще почему? - Да потому что уже всем давно ясно, что мне насрать на дипломатические планы капитана Флинта. Что у меня чернилами на лбу выведено: "буду с Флинтом до конца", кому ума достанет - уважать меня при таких раскладах? Он молча глядел на меня исподлобья. В глазах снова ледяная сталь. Отвел взгляд в сторону, задумавшись о чем-то, не говоря ни слова. А я бесился еще больше от его молчания. Что же ты за человек такой? О чем ты думаешь, морской дьявол? Почему не говоришь ни слова, есть ли у тебя вообще сердце, капитан? - А пока ты будешь хлопать ушами, укладывая этого лиса в собственную койку, он настроит против тебя всю команду. И против меня, заодно, да мне плевать. Меня давно уже сильней заботит благополучие твоей шкуры, чем своей собственной... Вздрогнув, он резко поднял голову. Зеленые глаза вспыхнули огнем. Вот и все, Билли, закончились кошки-мышки. Сдал себя с потрохами курам на смех. Ты только подумай, какие веревки он из тебя вить начнет, теперь, когда узнал правду! - Билли, - странно звучит его голос. Почти с нежностью, но и с каким-то незнакомым надрывом. Я лишь только раз слышал в нем эти тонкие взволнованные нотки: в ту ночь, когда меня смыло за борт, и я слышал, как он кричал: "Не видно его?!" Я пьян, и вроде бы смелей, чем обычно. Но рука моя, поднимаясь, дрожит совсем не от спиртного. Меня всего бьет этой дрожью, и кажется, словно я теряю сознание. Но нет - я будто даже протрезвел немного. Я нащупываю дрожащими пальцами его правое плечо. Сжимаю крепко. Мне хочется что-то сказать, но какие еще слова нужны, ведь все уже и так ясно, как безоблачное голубое небо. - Капитан, - вырывается у меня хрипло. Он все так же глядит мне в глаза, не убирая с плеча мою руку, словно там ей и место. И тогда я кладу левую руку с другой стороны, приминая белый хлопковый воротник рубахи и чувствуя дрожащей ладонью жар его кожи на шее. - Капитан, - я шепчу, склоняясь к нему, и почему-то закрываю глаза. Черт-черт. Если это конец, хороните меня в море, братья. Я слышу в ответ тихое: "Джеймс". И в ту же секунду кровь закипает, и я понимаю, что назад дороги нет и не будет уже никогда. - Джеймс, - я обдаю ромовым дыханием его губы, перед тем как впиться в них. Жадно, неловко, может быть, даже делая ему больно. Но если и так, то Флинт этой боли только рад: мне чудится, что я слышу его сердце, живое, как оно бьется, когда я прижимаю его к себе: такого хрупкого, будто игрушечного. И этого человека я боюсь больше всего на свете... О нем - все мои кошмары. Столько раз я получал предупреждение судьбы: нет с ним ни надежды, ни любви – одна погибель. Я знаю, знаю, не дурак, но вот в чем фокус: явись сейчас по мою душу хоть сам Сатана со всею свитой - ни за что не оторвусь от губ капитана. Потому что он целует меня в ответ.