marriage

Пристыженный Исином Чонин пулей вылетел из отделения, в котором лечился До Кёнсу. Стало совестно находиться там. Но больницу альфа не покинул. Он спустился на этаж ниже и в дальнем углу коридора обречённо плюхнулся на пустую скамейку для ожидавших. Куда Чонин попал, ему было неважно. У него перехватило дыхание от острой смеси горечи и стыда, поэтому его ничего не заботило, кроме желания спрятать голову в песок. Первые пятнадцать минут Чонин старался совладать с собой. Его трясло изнутри, а непослушные пальцы поначалу сгибались с трудом — не хватало силы. Но позднее он собрал их в кулак и растёр душевную боль точно как Кёнсу (они не в курсе, кому привычка принадлежала изначально, хотя общей стала не только она). Со временем это помогло. Чонин уже не округлял глаза и прекратил читать самодельную мантру. Но остановился он не только из-за того, что успокоился. Просто мантра уже не актуальна. Как только Кёнсу коснулся мягких губ Чонина, всё былое потеряло смысл. В том числе и она. Поцелуй заставил альфу осознать одно: его настойчивость не принесёт Кёнсу вреда. В глубине души омеге необходимо внимание истинного, и Чонин не ранил бы его так, как опасался — тем более, сегодня До потянулся к альфе сам. Сомнения Чонина касаемо второго шанса исчезли. — Блин, Кёнсу такой трепетный и потрясающий, когда искренний, — Чонин сокрушенно опустил голову, проникнувшись дикой нежностью к нему. Улыбнулся от уха до уха. Если б Кёнсу был таким и раньше, то альфа втрескался бы в него. Вот без вариантов. Однако как назло любая их близость походила на картонку. Прикосновения были лишены эмоций, общение строилось на колкостях, а от омеги улыбки сложно было дождаться. Чонина нельзя винить в том, что он относился к Кёнсу равнодушно. Тот притворялся, что не влюблён. А потому с Чонина попросту нечего было спрашивать. Оставшись наедине после долгой разлуки, они почувствовали, как колющая тоска друг по другу превратилась в приятную. В омеге затеплилось искреннее желание близости, и Кёнсу ещё до того, как понял, попробовал Чонина: настороженно тронул его лицо кончиками пальцев и захватил своими пухлыми губами, как и всегда, сначала нижнюю губу альфы. Поцелуй получился робким, будто Кёнсу боялся, что ему сделают больно. Отказа он не получил. Его не оттолкнули. Не обидели. Наоборот, от взгляда Чонина (недоуменного, чуть растерянного, но по-детски восторженного и благодарного) Кёнсу сдался ситуации, запустил пальцы в густые волосы Кима, чтобы приблизить его к себе, немного помялся и протолкнул-таки язычок вперёд. Вскоре поцелуй стал страстным и долгим, демонстрировавшим, насколько они оба изголодались. Оттуда альфа и понял, что можно завоевывать мужа. Ибо заметил, что это не только истинность. Забытая омегой любовь к Чонину не истлела. В её потухавших угольках еще светилось что-то, и оно начало обратно раскаляться от свежих переживаний. За секунду до вторжения Исина с Чанёлем поцелуй был спокойным и тягучим, словно бы Кёнсу прекратил бороться против всего мира и насытился. Он уступил желанию, неспешно упиваясь удовольствием: подставлялся, улыбался, алел в щеках. А сам действовал так сладостно и чувственно, проникая языком или покусывая чужие губы, что Чонин продал бы душу за это Дьяволу. Ну почему в прошлом не было этого всего?? Будь Кёнсу чуточку честнее, всё обернулось бы иначе и не дошло до развода. Ким обхватил омегу покрепче, запутавшись в трубке из-под капельницы, подтянул его к себе и в перерывах что-то шептал. Его дыхание колыхало пряди омеги за ухом. Кёнсу расслаблялся, когда вдыхал любимый запах чужого тела. Чонину щемило сердце. Он желал любить бывшего открыто и воспитывать результат этой любви — ребёнка, сочетавшего в себе качества их обоих. Не со стороны, не как гость, а в прежней роли. Чонину другого и не надо: только соприкоснуться душами с Кёнсу по-настоящему. Но гнев вернувшегося Пака загнал настоящего Кёнсу обратно в раковину, и мечты остались мечтами. Всё снова такое, каким было. — …в порядке? Чонин вздрогнул от неожиданности и поднял голову, перестав прятать лицо. Вернулся в реальность как будто. Над ним стоял молодой худенький омега в медицинском халате и умело щёлкал пальцами перед его лицом. Наверное, беспокоился: за последний час из отделения ветром сдуло абсолютно всех, так что присутствие Чонина в самой затемненной части коридора вызывало вопросы. — О, вы меня заметили, — молодой врач отнял руку и отступил на шаг, чтоб Чонину было легче на нем сфокусироваться. — С вами всё хорошо? Может, помочь? Хотя я и не терапевт, чтобы среагировать на любой недуг. Я в более узком профиле работаю. Но готов помочь в случае надобности. Такой же болтливый, как большинство омег его возраста и типажа. Тонкий в стане, юркий, с хитрецой, со скрытыми недостатками, энергичный, будто в него был вживлён моторчик. Он ещё и улыбался так, будто за маской врача таилась добрая лисица. Наверняка он с трудом отбивался от внимания альф, когда раскрылся омегой. Чонин осторожно поднялся на ноги и кивнул вместо ответа. Врач вопросительно изогнул бровь. Он явно не понимал, произошло с Чонином что-то или нет, но на всякий случай продолжил напирать: — Что болит? — Со мной всё в порядке. Спасибо за беспокойство. Просто растерялся из-за новостей. А выход…? — Если дойдёте до вон того аппарата с шоколадками и напитками, то напротив заметите двери лифта, их просто не видно из-за угла, — врач вытянул руку в нужном направлении, словно не было очевидно, куда двинуться в прямом-то коридоре, — заодно купите себе что-то сладкое. Глюкоза вам не помешает. Цепкий и властный малый. Чонин поклонился со смущением и направился в указанную сторону. Его спину прожгло под внимательным взглядом, и он пожалел, что не убедил врача лучше. Разумеется, как только увидел створки, так сразу и заскочил в кабину. Затем выдохнул с облегчением, вынул из кармана пиджака телефон, который напоминал о себе вибрацией всё это время. Чонин даже не заметил, с каких пор он тревожил его. «Никто не понимает, что ты хочешь от Кёнсу», — было в сообщении Исина. Странно, подумалось Чонину, что Исин предпочел сообщение телефонному звонку. Такое было не в его характере. Наверное, это как-то связано с его убитым видом и красными глазами. У него проблемы? Чонин сделал мысленную пометку разузнать о его беде и в случае чего подсобить Исину, потому что перед китайцем он в долгу. А потом продолжил читать. «Пожалуйста, Чонин, определись с тем, что тебе надо, и придерживайся этого до конца. Хватит из огня да в полымя прыгать. Сейчас ты поступаешь слишком необдуманно и непоследовательно. Это вредит всем. P.S. Твоя ревность к Чанёлю видна за километр. Прекрати его задирать». Чонин запрятал телефон подальше. Его испугало это сообщение — прямотой и количеством раскрытых тайн альфы. В плане «определиться» Исин немного запоздал: Чонин буквально час назад, в поцелуе, всё для себя решил. Но приписка про ревность… Чжан как всегда видел в людях больше, чем кто-либо. Никто, кроме Чонина, не знал, что он бесконтрольно ревновал мужа к его нынешнему партнёру. Бывшего мужа, если быть точным. Но ревновал. Многим казалось, что Чонин обычный злобный мальчик, который гадил в чужие цветочные горшки. Это была его основная роль, "базовый образ". — Надо извиниться, сколько можно собирать камни вместо алмазов*, — пожурил Чонин себя через отражение в зеркале и вышел из лифта. Он навестил омегу в день его выписки. За прошедшую неделю вернул своё нормальное состояние, совладав с истинностью. Теперь она не клокотала внутри и не так рьяно тянула к Кёнсу. Это дало возможность действовать здраво. Чонин рассчитывал, что застанет Чанёля и Кёнсу, когда пара будет паковать вещи в напряженном молчании. Почему оно напряжённое, и так понятно. Он не собирался топтаться по больной мозоли парочки, как в прошлый раз, всего лишь извинения принести. Хотя те мало что решили бы — Чонин на этот счёт иллюзий не строил. Но он должен всё сделать. А поможет это заклеить трещину в отношениях парней или нет, уже не ему решать. Чонин полчаса ковырялся в гардеробе. Он почему-то решил, что надо надеть вместо очередного дорогущего костюма нечто повседневное. Однако из чистого у него ничего не осталось, только старые вещи, которые Кёнсу зачем-то хранил. Увы, в старьё альфа не влезал, поскольку раздался в плечах и похудел ниже пояса. Пришлось рыться по полкам дальше. Сделав поправку на апрельскую погоду, он чудом выудил из дальнего угла белую безрукавку и шорты до колена. В таком виде он себя не видел уже лет семь, но ему понравилось. Просто и свежо. Войдя в полупустую палату, залитую слабым закатным солнцем, Чонин потерял дар речи — Кёнсу был один. Cтоял рядом с койкой и cклонился вперёд, чтобы всунуть в дорожную забитую сумку кофту. Судя по всему, у Кёнсу с этим были сложности, особенно когда его прошило болью. Oмега психанул и с замахом швырнул пакет на кровать. Отвернулся и старательно боролся со слезами, уставившись в потолок. В несчастном взрослом личике отражалось всё горе мира. Кёнсу обижался за свою немощность. Чонин был в курсе того, что Кёнсу ненавидел слабость. Поэтому дал ему пару секунд совладать с эмоциями, не компроментируя. Вскоре Кёнсу одёрнул себя и провёл ладонью по раскрасневшемуся лицу, стряхнув с него плохие эмоции. Разок-другой некрасиво шмыгнул носом и топнул по полу а-ля хватит уже, соберись. Успокоившись, снова взялся за неупакованные пожитки, но без былого энтузиазма. Только тогда Чонин прокашлялся, приблизился к прибранной перед выпиской койке и застыл в шаге от Кёнсу. Чтобы скрыть неловкость, он вырвал из рук омеги вещи и поместил в сумку сам. Получилось не особо аккуратно, но выглядел Чонин так, как если бы только что гору сдвинул с места. Кёнсу стушевался. Он надеялся, что придёт другой человек. Не бывший муж. Ожидания не оправдались, и он пристыженно зарылся вглубь себя самого точно ёжик в листья. Вжал голову в плечи, смотрел куда-то не туда. От надежды на примирение с Чанни не осталось и следа. «Зато он не злится и не показывает разочарования, что я — не Чанёль», — с неким облегчением отметил Чонин. После поцелуя Кёнсу настроен менее враждебно, это факт. Прежде он кинулся бы на альфу с пинками, попытавшись прогнать его, а сейчас Кёнсу среагировал спокойно, словно вколол себе того, что требовала душа. Но это выглядело настолько нереально, что Чонин посмеялся. Потому что поцелуй как инъекция? Было бы неплохо, но вряд ли. — А где Пак? — У него смена, ты не подумай, — Кёнсу опять провёл пятернёй по лицу, чтоб не расстроиться, а потом пришёл к какой-то мысли и из-под пальцев скосил на Чонина угрюмый взгляд. — Так что приходи гадить в наши отношения в другой раз. — Упаси Боже! Я собирался принести извинения. Тебе и ему. Скептично вздернув бровью, Кёнсу отвернулся от альфы, подхватил ручки от сумки, навскидку измерив, получится ли нести её самому. Но она оказалась тяжелой для него. — Я правда виноват, — настаивал Чонин, коснувшись той же руки Кёнсу. — В который раз ты виноват, позволь спросить? — ядовито съязвил тот. Кёнсу сначала удивился тому, что Чонин вцепился в него. А потом прояснилось: Чонин так сделал, чтобы пробраться пальцами под ладонь омеги и вытолкнуть из неё рукоятки сумки. Ким как раз в это время зыркнул с немым осуждением. Ему не понравилось, что Кёнсу готовился самостоятельно волочить тяжесть. В его-то положении. — Тебя кто-нибудь заберёт? — Да. — Кто? — Чонин наклонил голову вбок. На памяти омеги, Ким всегда так делал, когда подлавливал механиков в шиномонтажке на обмане. Кёнсу в разборки не вмешивался: он уныло отсиживался на пассажирском сидении. И не имел представления, как люди спасались от давления альфы. Хотя сейчас это знание пригодилось бы: перед Чонином хотелось съежиться, извиниться в низком поклоне и стыдливо исчезнуть, растворившись в воздухе. — Какое твоё дело? — огрызнулся омега и прикусил язык, заметив, что звучал слишком пламенно. Если у него всё было в порядке, то огрызаться не стал бы. — Кто тебя заберёт? — Исин. Кто ж ещё. — Слабо верится. Попытка номер два. — Говорю же! Исин. Чего пристал? — Ладно. Исин так Исин. Это даже на руку мне. Подожду его. Мне нужно кое-что отдать ему. Надеюсь, ты не против? — Чонин присел рядом с сумкой и расслабленно вытянул длинные ноги. На коленках тут же задрался истертый низ шорт. — Отличный шанс подвернулся. Кёнсу, ты тоже садись, вдруг его придется ждать. Побереги силы. Кёнсу закатил глаза к небу, но присел по другую сторону от сумки. Ну, правда! С Чонином было бесполезно бодаться. Даже мистер Ким уступил отпрыску должность «самый упрямый из упрямых», и порой Кёнсу жалел, что не смог присутствовать при той роковой ссоре, где сынишка уложил Кима-старшего на лопатки. Но всё равно усвоил, насколько бессмысленно тягаться с нынешним Ким Чонином, если тому что-то взбрело в голову. — Я вызвал такси, — признался омега, почесав переносицу. Его немного смутило говорить правду после настойчивой лжи. Чонин слабо улыбнулся, потому что Кёнсу мило выглядел. Он и сам смущённо почесал нос — стало совестно за командирский тон; с омегами так нельзя; тем более, теми, которые нравятся. Пора было избавляться от старых привычек и искать путь к сердцу Кёнсу. — Кёнсу, можешь отменить заказ? Я подвезу тебя, так вы сэкономите с Чанёлем деньги. Если ты не возражаешь, разумеется. — Мы не бедствуем, — насупился Кёнсу, точно мультяшный воробей со сложенными на груди крылышками. Чонин мысленно влепил себе оплеуху. — Да, прости. Конечно, не бедствуете. Я не так выразился, — и его понесло не в ту степь: — Чанёль же жил рядом с тобой в детстве. Значит, богатенький. Просто вы решили справляться своими силами, не прося у родителей денег, вон оно что, всё ясно. Пока Чонин косил под дурачка, Кёнсу напрягся как тетива. Бестолковые суждения бывшего отскакивали от омеги как шарики от стены; всё внимание Кёнсу было приковано к другому моменту. Он мог поклясться, что, сидя близ Чонина, чувствовал плечом жар смуглого тела, которое скопило под кожей солоноватость моря и возбуждающую Кёнсу зрелость. Это почти то же самое влияние, которое предшествовало поцелую в прошлую их встречу. Папа Ким Чонина был чертовски прав, когда говорил, что с возрастом его сын похорошеет. Чонин потихоньку вступал в тот возраст, когда морщины придавали взрослого шарма, великолепия. Красивый чертяга. — Поехали уже, — Кёнсу перебил и Чонина, и свои фантазии. Чонин пару раз моргнул, рассуждая, послышалось ли ему. После минутной задержки он вскочил и помог подняться. Судя по кряхтению Кёнсу и вечному стремлению завалиться набок, тому было тяжело обходиться без поддержки. — Иногда я мечтаю, чтобы из меня малыша поскорее достали, — тихо пояснил Кёнсу на пути к машине. Он отставал от альфы и пялился на свои кеды. Его смутило быть честным, но он продолжил: — Я не должен так думать, это не красит меня как папу, но не могу ничего поделать. Я очень устал и вымотался. У меня всё отекло и разбухло. Спать вообще ни в какой позе не могу. Настроение скачет. Фу. После чего они в гробовом молчании загрузились в иномарку Чонина, сиротело стоявшую на подземной парковке. У Чонина то и дело чесались руки, и чтобы не касаться Кёнсу в попытке успокоить и поддержать, он боролся. Ехали они в тишине, как и при сожительстве. С той лишь разницей, что омега гладил иногда свой большой живот. А Чонин нервозно мял руль, скручивая его подобно жгуту до отчётливого хруста кожаной фурнитуры. Альфа волновался и нервничал. Но Кёнсу до этого не было дела; он заметил кое-что существеннее: — Чонин, почему ты кольцо не снимаешь? Альфа неохотно оттопырил одну руку, чтобы глянуть на пальцы. — Без понятия, — солгал он. — Буду носить до тех пор, пока не придёт пора снять его. — Что? Это бессмысленно. — Кёнсу округлил глаза. Чонин пожал плечами. Для него определенный смысл был, просто на словах не получилось объяснить. Значит, пока рано этого касаться. Кёнсу заметил печально-мокрый взгляд наказанного щенка и предположил, что Чонину не нравилось вспоминать былое. Судя по всему, сейчас Чонин признавал неправоту за собой. А видя это, Кёнсу больше не мог обижаться на него за то, что Чонин вытворял. — Знаешь, чем дольше я живу один, тем отчетливее понимаю, что носил его незаслуженно. Я должен был этому куску металла и тебе хорошие воспоминания. И снимать его с таким слоем черни поверх позорно на самом деле. Я… видел, гм, ну-у-у, то, как на тебя повлияла жизнь со мной. Замыкаться и притворяться стало частью твоей натуры из-за меня. Мне жаль, правда. Если бы можно было вернуться в прошлое, — Чонин отвернулся от Кёнсу, чтобы глянуть на светофор. — Кольцо служит тебе напоминанием? — Что-то вроде того, — кивнул он, плавно газуя по дозволявшему зелёному сигналу. Он признал вину, это прогресс для такого твердолобого и слепого альфы, но Кёнсу не следовало сдавать позиций и помнить, что они еще могли наступить на те же грабли. Припарковавшись у подъезда, где жил омега, Чонин помог ему покинуть авто — метнулся открыть переднюю пассажирскую дверь, подал руку и придержал за бок с той стороны, куда Кёнсу клонило под тяжестью тела. На миг они оба замерли, осознав, что стоят ближе, чем положено. Их дыхания смешивались. А быстрый стук сердца слышался отчетливее. Как бы Кёнсу ни пытался заинтересоваться чем-то ещё, он всё же поднял голову. Красивое лицо Чонина что-то растревожило в нём. — Помоги донести сумку до двери, пожалуйста, — вдруг Кёнсу ускользнул от истинного, держа путь к багажнику. Его раскрасневшиеся щёчки Чонин не смог увидеть. Чонину позволили пройти в коридор съёмной квартирки, чтобы поставить сумку на коврик «welcome». Затем он отступил обратно за порог. Ему претил густой мускусный запах Пака, которым внутри пропиталось всё. Ноздри жутко чесались, это было невыносимо. Кёнсу тайком косился на Чонина; тот прекратил ухаживать за собой, исхудал, оброс. Чёлка колола альфе глаза, и он постоянно поправлял её, чтобы она распалась по пробору на две части. Чонин не улыбался, но был притягателен в своём молчании. Это заставило Кёнсу вспомнить — такой альфа его и покорил когда-то. И вот опять то же самое начинает происходить! Видимо, магия истинности включилась. Потому что только она заставляла омегу забыть о недостатках Чонина, а сердце — пропускать удары в его присутствии. — Ты же понимаешь, что это притяжение значит? — полушёпотом спросил Чонин, смотря только на Кёнсу. Самое время обсудить это. — Оно совсем не похоже на то, что было раньше. Из-за того, что мы порознь, оно требует большего. Его голос был мягок и уступчив, совсем как у людей, которые утешали скорбевших: "уже не исправить того, что случилось. Я сочувствую твоим переживаниям, но ничего не могу изменить". — Понимаю, — отозвался Кёнсу и вздохнул. Пришла пора быть откровенным, — понимаю, Чонин. В прошлый твой визит ты сказал, что я «твой». Тот кивнул. — Я хочу быть с тобой, — произнёс Чонин; в кои-то веки нерешительно. — Я просто хочу быть с тем, к кому меня тянет, если его нет рядом. С тем, кто отдал всего себя моему сыну. Иначе я не могу найти себе места… — Кёнсу напрягся от услышанного. Невольно вцепился в дверь. — Я пытался ставить твои интересы и желания выше своих и исчезал с твоего горизонта. Помнишь, в феврале? Но это неправильно. Это против природы. И это… больно. Чем больнее было мне, тем хуже я сделал вам, когда вернулся. — Я тоже ощущаю истинность, Чонин. Я признаю, что я твой, но она… из-за н-него я к Чанни… — Кёнсу морально надломился, потому что едва не сказал о том, о чём нельзя было распространяться. — Я не хочу предавать Чанёля, я не могу его предать, слышишь? Не заставляй меня. — Тшшшш, не плачь, я не заставляю, — Чонин первым делом притянул низенького Кёнсу к себе, ощутив твердость большого живота, и погладил несколько раз по затылку. Кёнсу плакать не собирался, но его внутренний твердый стержень окончательно расшатан, и альфа это понимал. Потому не позволил вырваться из объятий; они успокаивали лучше всего, так было всегда. И всё-таки верным было подозрение, что тот поцелуй в больничной палате подействовал на Кёнсу успокаивающе: омега куда проще воспринял попытки Чонина обняться. Вместо того, чтобы истерично кричать "пшёл вон, окаянный", Кёнсу стоял смирно. Он немного помолчал, успокоился и шепнул альфе в шею: — Чанни помнит моё первое предательство, когда я предпочёл ему истинного, которого встречал единожды. Поступить так снова я не хочу. Это бесчеловечно. К тому же до родов осталось восемь недель. Срок слишком большой, чтобы еще раз круто поменять свою жизнь. — Я не умоляю тебя оставить Чанёля, ведь ты очевидно не сможешь. Да и вряд ли хочешь, он ведь идеальный. А я скотина, коих свет не видывал. Выбирать меня — заведомо проигрыш. Впрочем, это не умаляет моей скромной надежды. Мы оба знаем, что принадлежим друг другу. И чем дольше мы порознь, тем нам хуже. Это неправильно. Как и то, что я обращался с тобой плохо. Неправильно, что мы не ценили друг друга. Неправильно, что ты с тем, кого твоё тело не хочет так, как меня. Неправильно, что мы не знаем, кто из двух альф будет подменять тебя у колыбели первые три месяца. Неправильно, что ты… — на миг Чонин замялся, — что ты не показывал, как любил меня. Такого между нами не должно было случиться. — Ты знал, что я чувствовал к тебе? — бледно уточнил Кёнсу, готовый в любую секунду вырваться из рук и отгородиться. Чонин затянул с ответом. — Тогда — нет. Тогда я мало что знал. Я только недавно задумался, почему ты ночевал со мной под одним одеялом. Почему ласково говорил обо мне моему папе. Или умалчивал про измены. Почему отдался мне ночью накануне течки, помнишь это? Я так сожалею… Чонин решил, что достаточно на сегодня. Он прервал самого себя. Отпустил Кёнсу, провел ладонью по щеке омеги и совсем убрал её. Затем развернулся на пятках, сверкнув прощальной улыбкой, и успел пройти всю подъездную площадку. — Чонин! — окрикнул его Кёнсу. Он замер в дверном проёме, снедаемый какими-то мыслями, которые просились на язык. Всё-таки захлопнул за собой дверь и направился за альфой, поддерживая поясницу рукой и переваливаясь подобно медведю, переевшему рыбы. — Я не могу обещать, что когда-то прощу тебе то, как ты разбил мне сердце, но… — и правда что, зачем продолжать прятаться под маской, раз альфа в курсе? Кёнсу сжал кулаки, собравшись с духом. — Но я приму к сведению твоё признание. Чонин потерял дар речи второй раз за день. Это ещё что за слова такие? — Э-э-это не значит, что у тебя есть шанс всё вернуть. Или что ты можешь обнимать меня или целовать, когда вздумается. Сегодня — исключение, ладно? Просто хочу сказать, что понимаю теперь твои мотивы. И часть злобы пропала. Спасибо, что был честным. Думаю, благодаря этому я смогу иногда уступать истинности. Ой, лифт приехал! Заходи давай! Пока-пока. Чонин шокировано округлил глаза, пока его толкали в спину. Но сегодня он поделился всем, чем хотел поделиться. И Кёнсу сказал всё, что готов был сказать. С них пока хватит.