Солнце в облаках

Цукишиме кажется, что когда выходишь на площадку, все меняется: температура воздуха, восприятие окружения, угол зрения. Словно система закрывается, когда последний игрок пересекает белую линию. Звук судейского свистка чужой в этой системе. Он вырывает из состояния сосредоточенности, отвлекает от усталости и заставляет вскинуться, как собака на оклик. Цукишима утирает пот с лица, поправляет на влажной переносице очки и только после этого отворачивается от сетки. Сердце его пропускает удар, а потом начинает разгоняться как в припадке. Табличку с десятым номером держит Ямагучи. Он нервничает — трясется, как кролик перед тигром, закусывает губы и побледнел настолько, что веснушки кажутся брызгами черной краски. Ямагучи весь дрожит и жмурится, но — Цукишима замечает это — стойка твердая, мышцы на бедрах напрягаются и подергиваются. Во рту Цукишимы вязким комком скапливается слюна и ему кажется, что по обе стороны сетки слышно как он сглатывает. Он стоит на центральной линии — шея уже начинает затекать под неудобным углом — и все не может прекратить разглядывать ноги Ямагучи. Челюсти сжимаются сами собой, когда тот переступает черту и становится частью их системы. Цукишима взглядом провожает становящегося на подачу Ямагучи. Видит побелевшую закушенную губу и морщинку между бровей. Следит краем глаза за подачей и поворачивается обратно к сетке, и по позвоночнику словно пробегает прохлада, когда мяч падает на их стороне поля. Цукишима выдыхает с присвистом, мышцы во всем теле расслабляются, когда Ямагучи уходит с площадки, перестает быть частью их системы. Где-то глубоко внутри Цукишима ощущает что-то похожее на сожаление. После матча с Аоба Джосай постоянное присутствие Ямагучи рядом начинает нервировать. До этой, до сих пор непонятной ему волны интереса Цукишима не замечал, как много времени они проводят вместе. Они учатся в одном классе, Ямагучи сидит перед ним, и Цукишима замечает небольшую родинку возле левого уха, на обеде он улавливает немного девчачий запах геля для душа, а когда Ямагучи оказывается слишком близко на тренировке, дышать становится сложнее. За минуту настоящего матча что-то в нем распознало Ямагучи как своего, как единицу системы, и теперь тянется к нему, как ребенок, чуть лизнувший мороженое. Цукишима пока не может признать, что это что-то — он сам. *** Июль — ужасное время года. Воздух обжигает на вдохе, липкая пленка пота покрывает тело сколько не принимай душ, кровь превращается в раскаленную патоку, а в голове звенит от нехватки кислорода — думать просто не получается. Цукишима в тренировочном лагере живет на инстинктах. Разговор с Ямагучи, а потом с Куроо и Бокуто что-то ломает в нем. Сдерживать собственные эмоции — темные, как нефтяное пятно, — пожирающие его, становится сложнее. Цукишима самого себя чувствует жадным и беспомощным, как облако, тщетно пытающееся закрыть собой солнце. Солнце — это Ямагучи, и Цукишима до дрожи в пальцах хочет закрыть его собой и спрятать ото всех. Ямагучи по-прежнему рядом — бежит позади после очередного проигрыша, тренируется в подачах бок о бок, толкается коленями во сне и переползает ночью на футон Цукишимы. Это раздражает, возбуждает и выворачивает наизнанку. Цукишима убеждается, что в нем есть что-то неправильное. Ямагучи выходит на площадку на четыре минуты. Он не кажется трясущимся кроликом, в глазах его разгорающаяся уверенность и ноги все так же не дрожат. Его движения стали более плавными и четкими — он не мельтешит как Хината, не замирает настороженной птицей как Савамура-сан, но его присутствие на площадке ощущается как солнце. Цукишима сглатывает раз за разом, утирает выступающий пот и пытается сосредоточиться на игре, но все уроки двух сумасбродных капитанов вымело из головы, как метлой. Он чувствует Ямагучи спиной и затылком, слышит через всю площадку его запах и разгоняющееся сердце и это что-то ненормальное. Ему хочется вскрыть себе грудную клетку и достать трепыхающееся сердце, как тонкий радар, настроенное на Ямагучи. Цукишима прыгает раз за разом, блокирует удары, ладони его горят от соприкосновения с мячом, а в ушах бухает кровь. Он утирает краем футболки пот с лица, когда над сеткой проносится размытый от скорости мяч. За спиной слышится звонкий шлепок, а следом за ним тяжелый удар и полузадушенный вскрик. Цукишима оборачивается и холодеет, пот высыхает тонкой липкой пленкой. К хватающемуся за колено Ямагучи уже бегут тренер и Савамура-сан. Он улыбается им, отмахивается и, опираясь на пол обеими руками, пытается встать. Лицо Ямагучи бледнеет, когда нога подкашивается, он закусывает губу и лицо его морщится от боли. Хватаясь за протянутую руку тренера Ямагучи поднимается и с теплой улыбкой благодарит его. С площадки он уходит сильно прихрамывая, и Цукишиме кажется, что на него плеснули кипятком. *** Цукишима дожидается, когда в раздевалке они останутся одни — Ямагучи все еще в душе, а он раз за разом расправляет и складывает пропотевшую форму аккуратной стопкой. Хлопает дверь, тянет влажным жаром и смесью гелей для душа, Цукишима чувствует, как начинает неровными толчками разгоняться сердце. Ямагучи улыбается, волосы у него торчат неровными прядками, а по смуглой коже сбегают тонкими линиями капельки воды. Цукишима сглатывает, взглядом указывает Ямагучи на скамейку, где лежит тюбик заживляющей мази и эластичные бинты. Осознание того, что сейчас ему придется прикасаться к распаренному и мягкому после душа Ямагучи бьет как солнечный удар — в глазах на секунду темнеет и поле зрения сужается до размеров игольного ушка. Цукишима сжимает кулаки, впивается короткими ногтями в ладони и про себя считает от одного до десяти. Когда он наконец выравнивает дыхание и распахивает глаза, Ямагучи сидит на скамейке и смотрит на него снизу вверх. В глазах темнеет еще раз. Цукишима вдруг обнаруживает себя на коленях, упирающимся руками в теплый пластик лавки, на которой испуганным кроликом замирает Ямагучи. Осторожными движениями ощупывает опухшее колено и набухающий ушиб у самого его основания, разогревает ладони и мягкими круговыми движениями массирует пострадавшую ногу Ямагучи. Тот выдыхает над ним с шумом, и Цукишима вскидывается. Пальцы сами по себе скользят от коленной чашечки вниз, разглаживают напряженную икру и тяжелой хваткой фиксируют лодыжку. Ямагучи не сводит плывущего взгляда с него, щеки темнеют от румянца, а закушенная губа становится яркой и влажной. Цукишиму ведет. Он поднимает взгляд на Ямагучи и осознает, что они как отражения друг друга — расширенные зрачки и помутневшая радужка, отяжелевшие веки, полуприкрытые глаза. Цукишима ведет пальцами от щиколотки до колена, дышит с присвистом и опускает голову — целует, снимает с прохладной кожи солоноватый вкус. Где-то над ним, над самым ухом и в другой Вселенной сразу, сердце Ямагучи пропускает удар и вдох его получается слишком глубоким и громким. Цукишима закрывает глаза, склоняется почти в поклоне и размашистым движением языка повторяет путь ладони — от косточки щиколотки, где хочется чуть прикусить, до коленной чашечки. Он чувствует, как Ямагучи бьет крупная дрожь. Цукишиме это нравится. Он прижимается щекой к колену, приоткрывает один глаз и смотрит на Ямагучи. Тот закрывает себе рот одной рукой, прикусывает костяшки пальцев и смотрит на него в ответ. Второй рукой он как загипнотизированный тянется к волосам Цукишимы, ловит торчащую прядку и тянет его на себя. Цукишима не может не подчиниться — он приподнимается, вытягивается вдоль тела Ямагучи и прижимается к нему, замирает между разведенных коленей. Ямагучи облизывается, дыхание его становится поверхностным и захлебывающимся, взгляд плывет и теряется, а зрачки расползаются так, что от радужки остается лишь тонкая кайма. Цукишима прикрывает глаза, ухмыляется и снова сползает вниз, трется о напряженное тело Ямагучи. Снова целует колено, чувствует под губами место ушиба — оно горячее остальной кожи — и присасывается к нему, слышит над собой болезненный вскрик. Ему хочется зубами вцепиться сильнее, выпустить эту боль и пожрать ее. Цукишима смаргивает, словно на секунду приходит в себя и понимает, что Ямагучи напуган. — Цукки? — на пробу зовет его Ямагучи и этот хриплый, срывающийся шепот лучшее, что слышал Цукишима за лето, — Цукки? Цукишима сглатывает и молчит — слова застревают посередине глотки рыбьей костью и даже дыхание из-за них становится громким и хриплым. Он снова возвращает к колену — вылизывает набухающий ушиб, прикусывает влажную кожу и ведет языком по внутренней стороне бедра к паху. Ямагучи над ним скулит, ерзает на неудобной лавке, и Цукишима прикусывает мягкую кожу бедра. Запах пота и солнца замешивается с запахом возбуждения и истекающего смазкой члена, льется в горло как раскаленная медь. Гортань и легкие болят, язык сушит от невозможной жажды прикоснуться, распробовать. Цукишима цепляет дрожащими пальцами влажную ткань, тянет полотенце в разные стороны, и вид помогающего ему Ямагучи бьет под дых. Это как пропустить прямой хук боксера-тяжеловеса. Пальцы сводит судорогой, когда полотенце падает на лавку. Цукишима выдыхает с хрипом и разводит ноги Ямагучи в стороны, видит, как мышцы на бедрах напрягаются, выступают плотными гладкими линиями. Он ведет самыми кончиками пальцев по горячей влажной коже и гладит паховую впадину, чувствуя биение пульса. Ямагучи вытягивается, цепляется пальцами за торчащие в разные стороны светлые прядки и стонет, когда Цукишима вжимается лицом в его пах. Он трется о напряженный член, обводит языком яркую от прилившей крови головку и обхватывает ее губами. Во рту чувствуется солоноватый вкус смазки, хватка в волосах становится сильнее, и Цукишима вбирает член до середины. Ямагучи вскидывает бедра, стонет снова на выдохе и зовет его потерянным тихими шепотом: — Цукки! Цукишима думает, что, наверное, нет ничего зазорного в том, чтобы кончить от голоса просящего Ямагучи, но он сдерживается. Выпускает член изо рта, языком проводит по всей длине, прижимает выступающую венку, всасывает нежную кожу у основания и наслаждается тихим всхлипом. Цукишиме кажется, что он немного садист. Он снова обхватывает губами головку, посасывает ее до тех пор пока Ямагучи не начинает тянуть его за волосы и сильнее вскидывать бедра. Все его тело, его запах и голос просят Цукишиму продолжить. Цукишима улыбается, прикрывает глаза и расслабляет горло, позволяя члену Ямагучи двигаться во рту. Это не похоже на порно, которое он смотрел в интернете. Ни в одном ролике, как ему казалось, девушка не получала того удовольствия, которое сейчас чувствовал сам Цукишима. Его горло сокращается от неровных толчков Ямагучи, нижняя челюсть болит, а слюна смешивается со смазкой, становится солено-горькой и хлюпает при каждом движении члена. Цукишима сдавливает пальцами больное колено Ямагучи и от его протяжного болезненного стона срывается, просовывает руку в шорты и кончает в несколько движений. Он сильнее насаживается ртом на подергивающийся перед оргазмом член Ямагучи, горло сжимается и рот заполняется вязкой горечью. Цукишима стекает на пол, колени и икры ноют от напряжения, а в голове нет ничего кроме остывающего жара. Ямагучи где-то сверху дышит, как загнанная лошадь. — Цукки? — хриплым шепотом зовет он и дотрагивается до его волос, — Кхм, ты как? Цукишима поднимает на него расфокусированный взгляд, поправляет очки. — Колено не болит? — спрашивает он зачем-то и пытается стянуть шорты минимумом движений. Ямагучи смотрит на него с непониманием, потом выражение лица его меняется и он начинает смеяться. Ярким, заливистым смехом, на который нельзя не ответить. Цукишима прикрывает глаза и приваливается к покрывшейся испариной ноге. Он чувствует себя сытым и довольным, когда Ямагучи осторожными движениями гладит его по волосам, и где-то там над ними светит солнце, пробиваясь лучами сквозь ажурное облако.