Дальше

      Ты даже не посмотрел на меня во время официальных переговоров. Лишь сейчас, уже стоя одной ногой на корабле, который отвезет тебя на Эльбу (надо же, как далеко!), ты бросил на меня последний взгляд, долгий и презрительный — настоящий взгляд лидера.       Вы обижены на меня, Наполеон Бонапарт, император французов?       Да. Ты в смертельной обиде. И нет никакого шанса и способа вернуть твою ко мне благосклонность. Я бы сказал, что ты ведешь себя как ребенок. Но не мне судить тебя, Наполеон, не мне, восхищавшемуся отцом, но в тайне верному бабке, поощряющему дворян, но мечтающему отменить крепостничество. Не мне, лавирующему между двух сил каждый день, каждый час, каждый миг своей жизни.       Ведь мы знакомы уже много лет, Наполеон. Я помню нашу первую встречу много лет назад. Это были переговоры по поводу мира между нашими странами; я был там с отцом. Ты сидел напротив нас и слушал его, положив ногу на ногу, хмурясь и упорно меня не замечая. Неудивительно, что через много лет в Тильзите ты смотрел на меня так, словно видел в первый раз… да и вообще в то не слишком далекое время, когда правил мой отец, было ли кому-то дело до России, до глупого и несмелого наследного цесаревича, каким я был в те годы? Только не тебе, грезившему о завоевании всего мира, представлявшему, что со дня на день ты коронуешься как император.       Смотри, народ Франции, вот он — твой герой! Вот тот, кто возвел вас на вершину славы… и заставил пасть так низко.       Я видел тебя и на поле боя. Тогда мы были врагами, соперниками. Хотя… нет. Ты ничего мне не сделал, разве я мог считать тебя врагом? Нет, однозначно. Каждый волен молиться как ему нравится. Ты сам выбрал свой путь, и, хоть это и был путь вражды, путь, который приведет тебя к незыблемой славе… или несмываемому позору, я не стал мешать тебе и переиначивать твое решение.       Тогда, при Аустерлице, ты был так храбр, хоть и не воевал сам. Ты не боялся, Наполеон. Ты готов был сам броситься в бой в первую его секунду, то ли дело сейчас.       Я бы сказал, что ты боишься. Но это не совсем так. Я и сам боюсь, я бы и сам отрекся, я бы уехал на эту распроклятую Эльбу вместе с тобой, если бы ты только посмотрел на меня в еще один, самый последний раз… если бы я имел возможность сказать тебе только одно слово…       Ты винил (да и сейчас винишь) меня в том, что после смерти отца я вступал в эти проклятые Богом коалиции? Не стоит. Ты же знаешь, как это: действовать в интересах государства. Что я мог поделать? У меня на руках, словно больная мать, умирала моя Родина, моя Россия. Страна, завещанная мне покойными бабкой и отцом, в долгах, войнах, медленно разлагаемая крепостничеством и экономической разрухой. Разве этого желал я, двадцатитрехлетний юноша?       Нет, я желал совсем другого. Все, что мне было нужно тогда — спокойствие и безмятежность. Но я взялся за этот непосильный труд, я решил восстановить Российскую империю из руин, как феникса из пепла. И я был вынужден действовать один. Несмотря на Негласный комитет, на Михаила Михайловича Сперанского, так верно служившего мне и помогавшего, и по одному единственному моему слову разжалованного и сосланного в Пермь… им всем не это нужно.       Хотя, бесспорно, Михаил Михайлович действительно пекся о Российской империи. Но разве мог я оставить его при дворе, учитывая то, какие ходили о нем слухи? Шпион Франции… ха! Сперанский — шпион? Даже самому что ни на есть неграмотному крестьянину понятно, что все они просто боялись его власти, его идей, его здравого и трезвомыслящего ума… как мало на свете истинных патриотов своей отчизны! Этим надутым, напыщенным дворянам палец в рот не клади, а дай больше денег, больше власти. Как же мне все надоело!       …Мне все это не нужно, Наполеон. Я не такой, как ты. Тебе по нраву все это внимание и слава. Мне же достаточно было бы скромного и простого домика в лесной глуши. Но я ведь тоже человек, и любовь к отчизне мне не чужда. Я не мог бросить Россию и ее жителей на растерзание этим дворянским собакам, не мог, и все! А ты… ты ведь очень похож на них, если подумать. Люди приносили свои жизни в жертву тебе и твоей славе. Я бы сказал, что ты честолюбив. Но ведь есть люди гораздо честолюбивее тебя.       Тебе ведь все равно, ты не так уж и ценишь рядовых граждан, считая, что жизни миллионов не так уж и важны по сравнению с благом всей империи. На чем же ты собирался ее строить? На костях своих подданных? На спинах стариков, женщин и детей? Ведь ты потерял всех своих солдат, всех мужчин. И не только французов: сколько итальянцев, австрийцев, немцев, чехов и поляков не вернутся домой к своим семьям! А чего ты добился, заплатив такую высокую цену? Ровным счетом ничего.       Вот за что ты злишься на меня: ты думаешь, что я виноват в твоем позоре. Ты посмотрел на меня так, как будто я, самолично угрожав, заставил тебя отречься, я сам и никто другой. Действительно, как, должно быть, жалко ты выглядел, как ничтожно звучал твой голос, когда ты произносил роковые слова отречения. Мизерное, ничего не значащее в этом мире существо, оправдавшее свою репутацию императора без роду, без племени, выскочки!       И тем более уверенно и гордо по сравнению с твоим голосом звучал вопрос простого французского мальчишки, который не побоялся подойти к некогда великому императору, в его глазах уже простому выходцу из простой корсиканской семьи:       — Oú est votre Grande armée, sire?*       — Elle est absente plus…**       Этот мальчишка не видел войн, не видел разорений, которые ты принес в мою страну, в Европу. И для тебя его слова были наибольшим оскорблением и унижением за всю твою жизнь. А кто виноват в том, что твоя армия разбита? В твоем позоре? Разумеется, я.       Если для тебя это действительно так, то искренне сожалею, Наполеон. Но скажи, разве я злился на тебя, когда ты, возлагая нашу дружбу на алтарь своего тщеславия и занося над нею железный нож войны, решил идти на Россию? Возможно, у тебя действительно не было выбора, особенно после того, когда я нарушил Тильзитский мир, так сильно опозорив тебя перед всей Европой. Надо же, великому Наполеону Первому осмелились отказать, перечить в чем-либо! Но начинать войну с ослабленной твоими же условиями мира страной, с державой, которую я люблю искренне, трепетно и нежно, как шестнадцатилетний юнец благородную и прекрасную даму…       Почему же я не в обиде, хотя тебя, моего возлюбленного друга, совершенно не волнуют мои чувства? Почему же я сохраняю трепетное и по-детски наивное отношение к тебе, разрываясь между верностью стране и верностью… нашей дружбе? Но дружба — чувство обоюдное. Тогда что же я ощущаю к тебе, Наполеон? Какое чувство виновато в том, что я так же слеп, как новорожденный котенок?       Наверное, то самое, которое у вас, во Франции, зовется amour. Да, точно. Помнится, когда-то давно, в молодости, я писал полные искренней и чистой юношеской любви стихи к моей прелестной жене, Елизавете Алексеевне. О, как я любил ее! Любил ли ты так свою Жозефину, Наполеон? А Марию-Луизу, от которой у тебя родился сын? Писал ли ты восторженные и полные тоски стихи объекту своей страсти? И если да, то кому? Я уже давно бросил это дело: пусть уж лучше Саша Пушкин, ученик Царскосельского, о котором судачит весь двор. Видите ли, стихи хорошо пишет. Лучше бы был послушным и тихим, а не подстрекал весь лицей к пакостям. Хотя… мы же с тобой знаем, какие великие люди получаются из таких амбициозных сорванцов, правда, Наполеон?       …Да, это действительно любовь заставила меня простить тебя. Знаешь ли, как тяжело мне будет восстанавливать свою Россию фактически из руин? Моя страна намного больше твоей крохотной Франции, в которой ты наводил порядок долгие годы после революции. Представляешь, сколько времени понадобится мне?       Можешь ли ты себе представить, как безумно больно было слушать доклады генералов о том, как Наполеон Бонапарт и его непобедимая армия двунадесяти языков идет, разрушая деревни и города, уничтожая посевы и хозяйства быстрее целого роя саранчи, по направлению к Москве, древней столице моей страны? Невыносимо, мучительно больно, и окружающие видели это. Среди солдат даже пошел слух, пущенный, вероятно, все тем же вездесущим Кутузовым (мир праху его), что я поседел за одну ночь, волнуясь за успех Тарутинского маневра. Как же поверхностно они, солдаты, мыслят! И как жаль, что по этому критерию ты тоже входишь в их число. Я действительно поседел за одну ночь… и что теперь? А кто бы не поседел на моем месте, зная, что я мог бы встретиться с тем, кто дороже всех моему сердцу, но не смогу, потому что того требует долг перед страной? Ведь сильные мира сего — тоже люди подневольные. Я разрывался на части, мне казалось, что еще немного, еще совсем чуть-чуть, и моя душа покинет бренное тело. О, как больно мне было! Я готов был бросить все: жену, братьев, придворных, — вскочить на коня или даже пешком помчаться к Москве, тебе навстречу. Мое сердце и моя душа рвались к тебе, а голова твердо говорила, что нужно остаться. И я послушал голову…       И что теперь? Теперь я, только я один виновен во всем, я сам это знаю. Прошу, прости меня, если можешь, Наполеон. Возможно, это даже к лучшему: пускай для тебя я — всего лишь примерный семьянин, жалкое подобие императора-либерала, старающееся за реформы, как за веревки, сброшенные в глубокую яму экономической и социальной отсталости, вытащить оттуда собственную страну. Обычный человек, непонятным и странным образом оказавшийся на престоле и вынужденный носить непомерно тяжкий для меня императорский венец, старающийся перебороть тебя хоть в чем-то, стать «богом мира», чтобы затмить всесильного «бога войны». Продолжай думать, что я всегда, даже в своих мыслях, зову тебя на «вы» и не смею и подумать о том, что ты можешь быть обыкновенным человеком, а не всемогущим и ни в чем не нуждающимся Богом. Ты никогда не узнаешь, кем ты стал для меня, Наполеон… зачем тебе? Разве ты думаешь о моих чувствах?       Я отошел от пристани и тяжело вздохнул. Что будет дальше?       Вы обижены на меня, Наполеон Бонапарт, император французов?       Ты наверняка усмехнулся бы: какой я сентиментальный. Да и вопрос риторический…, но как бы я был счастлив, дай ты мне на него ответ!       — Может, сами назовете ответ? Вы ведь знаете его, Александр, так почему бы вам не сказать самому?       Я словно слышу твой непривычно тихий, вкрадчивый голос рядом со своим ухом. «Сошел с ума», — мимолетная мысль в голове. Что же, ради такого и с ума сойти не жалко…       — Ну, почему вы задумались? Я жду.       Этого ты не любишь, уж я-то знаю. Именно поэтому я и собираюсь с мыслями, чтобы снова проговорить это, признаться самому себе, как несколько минут назад.       Да, едва слышно шепчу я. И словно вижу твою реакцию:       — Вас плохо слышно, — морщишься ты. — Еще раз.       Да. Ты в смертельной обиде.       Смертельной… какое жуткое, непривычно скрипящее на зубах слово. Что оно значит? Как скоро ты снимешь с меня это проклятие? Смертельной… твоя ли это смерть или моя? Ведь мы не умрем в один день. У нашей сказки не будет счастливого конца, да и сказкой, собственно, она не является.       Я бы попросил тебя вернуться, но это не в твоей власти. Я бы попросил тебя написать мне, черкнуть хоть пару строк, а дальше… Что будет дальше? Какая теперь разница…       Ну, скажи же мне, Наполеон, смогу ли я жить без тебя, по привычке стискивая зубы плотнее, едва стоит кому-то упомянуть твое имя?       Я молча, будто сам отвечая на свой вопрос, пожимаю плечами, все еще глядя вслед кораблю, на котором ты уплыл. Киваю стоящему поодаль Талейрану. И совершаю еще одну ошибку:       — Месье, я думаю, что вы правы.       — В чем же, мой император?       — Пожалуй, на трон французских королей действительно следует возвести не Наполеона-младшего, а Людовика Бурбона.       — Вы думаете? — Талейран смотрит прямо на меня, усмехаясь, я чувствую это, и стараюсь отвести глаза.       Не осуждай меня, Наполеон. Ты должен понять. И я согласен ждать того мига, когда ты сможешь простить меня… столько, сколько потребуется.