Я буду...

Победа пахла горьким дымом сигарет. Она пропитала одежду Трафальгара липкой кровью, стянула кожу бурой коркой, забралась в ноздри и рот, заполняя их, как набивают ватой игрушку. Победа резала глаза, скреблась в груди разочарованным демоном, терзала усталый разум. И ни черта не радовала. Мугивары отложили шумную вечеринку в их стиле до лучших времён – праздновать и плясать на руинах не смог бы даже Брук. Они сделали всё, что могли, а могли они многое. Надрать задницу Дофламинго, вернуть стране законного правителя, освободить целый народ от рабства, о, они даже нашли названного брата Луффи! Точнее, он сам нашёлся, но неважно. И всё же было кое-что, что безбашенные и дьявольски везучие пираты сделать пока не смогли. Ло не видел смысла жить дальше. А Мугивары не стали его смыслом. Пока тело Трафальгара собирали по кусочкам, пока штопали, сшивали, вливали в него лекарства одно за другим, у него появилась масса времени на размышления. Чем больше он думал, тем глубже проваливался в непроглядную черноту, имя которой – его душа. Ло отчаянно бежал от самого себя, от прошлого, от боли, и теперь, оказавшись в пустоте, со страхом осознал: ничего у него не осталось. Ни любви, ни надежды, ни даже жажды мести. Да и мстил ли он на самом деле Дофламинго за Коразона? Глупости. Месть ничего не изменила. Ни-че-го. Кора-сан не вернулся к нему, не дохнул своими паршивыми сигаретами прямо в лицо и не сказал: — Хватить маяться дурью, Ло. Живи! У Ло не осталось ничего. Тьма внутри, тьма снаружи, в уродливых тенях на потолке, тьма под кроватью и крохотный огарок свечи, не разгоняющий одиночества. Раньше можно было обнять себя, как в детстве, пожалеть и подумать, что ещё не всё так плохо. Ведь есть те, кому ты нужен. Но вместо тепла воспоминаний о команде, что ждала его, возникали обрывки прошлого, заслоняющие всякий свет. Трафальгар утонул в разочаровании и презрении к самому себе. А рука у него теперь всего лишь одна. Тело вылечили, душа не исцелилась до конца. Ло ходил, ел, подавал признаки жизни и наблюдал, как восстаёт из руин прекрасный цветок Розы, сменивший одежду с краплёных карт Семьи на изысканные платья и величественные доспехи. Гладиаторы у власти – не то же самое, что диктаторы и пираты. У них свой кодекс чести, по которому команду Соломенной Шляпы готовы были чествовать и восхвалять до скончания веков. Неудивительно, что никто не хотел уплывать на битву с каким-то мифическим Кайдо. Ло сомневался, хочет ли он жить. Его не оставляли в покое ни на минуту, считая, похоже, что так быстрее расшевелят и прогонят дурные мысли. Навигатор простила долги, археолог щедро делилась книгами, снайпер не попадался на глаза чаще положенного, а плотник смастерил протез для руки. Почти как настоящая, только из стали. Хах, если когда-нибудь Юстасс-я его увидит, то долго не разогнётся от смеха. Трафальгар сжимал и разжимал искусственные пальцы, вспоминая дикую боль при «установке» протеза. Вспоминал, сравнивал, анализировал и понимал – те муки ничто в сравнении с постоянной резью в сердце. Чоппер заявил, что Ло необходим покой, расслабляющие ванны и тишина. За это Хирург был благодарен оленёнку и, следуя предписанию, забивался в самые труднодоступные места корабля, а если и там находили, то города. Искать никто не шёл, так как знали: дело гиблое. Если Трафальгар хотел одиночества, то он находил его, чего бы ему это ни стоило. От бочек в каком-то забытом богом переулке остро несло мочёными яблоками. Ло сидел на одной из них, разрабатывал руку и тяжело глядел немигающим взглядом в лужу на земле. Вчера был дождь, и вода кажется глянцево-чёрной, почти красной в неверном отсвете заката. Скоро ночь захватит Дресс Роуз, потянутся вереницы любителей выпивки в бары, зажгутся над их головами первые звёзды, а он, Трафальгар Ло, подожмёт ноги к груди и уткнётся лицом в колени, чтобы на несколько минут представить, что вокруг нет ни-че-го. Ни единой живой души. Только он, тишина и уютное молчание, отдающее запахом паршивых сигарет. — Тебя что, Маримо покусал? Его хоть найти легко, а ты далековато от берега забрался. Тень, гуще и длиннее, чем остальные, приблизилась совершенно бесшумно. Замерла возле нагромождения бочек и выпустила из лёгких серый, горький дым – именно им пропитана вся одежда Трафальгара. Кок Мугивар слишком много курит. — Не твоё дело, — процедил сквозь зубы и горько подумал о том, как же жалко звучат его слова со стороны. Как мольбы маленького несчастного ребёнка: «Я не хочу быть калекой». — Возвращайся на корабль. — Ты пропустил ужин, — ни насмешливого взгляда в его сторону, ни презрительного цыканья, ни даже едкого замечания в духе «союзник моего капитана не мой капитан»; перед Ло на соседнюю бочку опустился кулёк, завязанный крепким морским узлом, чтобы не раскрылся по дороге. Аромат ещё тёплых онигири, какого-то мяса и овощей перебил кислый дух яблок. — Поешь, вместе вернёмся. Чёрный костюм в воспалённом воображении Трафальгара сливался с темнотой, обрастал ненужными деталями – перьями, например, – а светлые волосы и дрожащий огонёк сигареты завершали надуманное сходство. Санджи сел прямо на сырую землю, прислонившись спиной к стене дома, и выпустил ещё несколько дымных колец в предночной воздух. Он ждал. Ло не притронулся к еде. Только сжимал и разжимал искусственные пальцы, надеясь почувствовать хоть что-то. Металл не чувствовал ни-че-го. Как и сердце Хирурга. — Я не голоден, спасибо. — Прекрати корчить из себя страдальца! — рявкнул в ответ кок, злобно потушив окурок в глянцевой луже. Он терпеть не мог, когда кто-то отказывался от пищи. Трафальгар делал это с завидной регулярностью. — Я накормлю тебя силой, не посмотрю на твою гордость и репутацию. Дурак, — добавил уже спокойнее, с какой-то грустной улыбкой. — Дурной баклажан. Меня так когда-то называли. Тебе тоже подходит. Жри давай. Его голос и слова не соединялись с образом. Но перья, сигарета и волосы остались перед глазами Ло болезненно-ярким видением. Он смотрел на Санджи и не мог понять то ли от недосыпа, то ли от голода, кто именно перед ним сейчас. Кого он хочет видеть вместо боевого повара Мугивар. — Рука, — выдавил из себя Ло, закрыв глаза. — Что «рука»? — не понял Санджи, прикуривая очередную сигарету. В пачке оставалось ещё десять. — Пальцы не слушаются, неудобно держать тарелку. Признание далось с трудом. И каждое слово било по самолюбию, раздирая гноящиеся раны. Больно даже не потому, что он стал калекой. С протезом можно жить и жить припеваючи. А как жить без цели? Без мечты? Без веры хотя бы в самого себя? — Ох, — новая порция дыма растеклась по крохотному переулку. Ло втянул носом воздух и вздрогнул: та же марка? — Дай сюда. Лучше бы ты был девушкой, честное слово. Вот, тут овощи, это мясо, без специй и хлеба. Палочки в левой руке держать-то можешь? — Могу, — кивнул не совсем уверенно. Координация сильно нарушилась из-за травмы, это пройдёт, организм ещё не до конца принял искусственную руку, но частая дрожь и судороги сводили врача с ума. Он знал, что успей вовремя провести операцию – и можно было бы всё вернуть как было. Такая наивная вера в чудо, в мир во всём мире и то, что, сделай ты немного иначе, будущее станет лучше. Только вот возвращаться в прошлое – дурная примета. — Зачем тебе это, Чёрная Нога? — Зачем? — Санджи, кажется, не понимал вопроса. Он держал тарелку перед Трафальгаром, чтобы ему было удобнее брать еду, и не выглядел недовольным от слова совсем. Места на бочках хватило обоим, повар даже не побрезговал своим идеальным чёрным костюмом и брюками, хотя бочки ощетинились занозами и шероховатостями грубо обработанного дерева. — Мои принципы не позволяют оставить кого-то голодным. Даже если это враг или такой засранец, как ты. Ло хмыкнул, внутренне поражаясь подобным суждениям. Не дурак ли? А ещё смеет критиковать другого. Но всё-таки было в Санджи что-то простое и крепкое, немного нелепое, но горько-тёплое, как дым его сигарет. Не раз и не два Трафальгар уже убеждался: Луффи, как ищейка, выследил для себя идеальных накама. И каждый из них мастер своего дела, играючи справляющийся с работой, которая недоступна остальным. В том, как самоотверженно встаёт повар зыбким утром, когда ещё темно и все спят, идёт на камбуз и готовит завтрак, чувствуется не обречённость или обязанность. Санджи, похоже, это нравилось. Так, может, не стоит искать двойного дна в словах и поступках? Ло кашлянул, прерывая затянувшуюся паузу, и взял, наконец, фигурно нарезанный кусочек мяса с тарелки. «Вкусно?» — спрашивал взгляд повара, его поза, напряжённая и нервная, будто он подал на суд самого искушённого дегустатора своё новое блюдо. Трафальгар медленно прожевал мясо, проглотил и кивнул. — Вкусно. Но ты не обязан… Запнулся, увидев улыбку боевого кока – широкую и открытую, удивительно искреннюю и чуточку больную. Её частенько видел Ло у другого человека. Мгновенно закружились в голове обрывки прошлого вместе с ветром, забрёдшим бездомным псом в их переулок. Трафальгар не знал, что ему сказать или сделать, настолько ошеломила его эта надуманная, быть может, схожесть. Чтобы хоть как-то зацепиться за уплывающую реальность, он дрожащими руками схватил палочки, поднёс ко рту ещё кусок мяса и быстро проглотил, надеясь заглушить что-то внутри. Что-то светлое, рвущее на клочки тьму, что-то, ожившее с того самого дня. — Знаешь, для повара руки – самое ценное. Раньше я думал, что без них стану никому не нужным, бесполезным, ведь повар, который не может держать нож, жалок. Меня так учили с детства. Каким же дураком я был! — стальной протез холодный, как лёд. Он твёрдый и жёсткий, прикасаться к нему неприятно, будто трогаешь стальные пластины корабля или лезвие клинка. Санджи не замечал ни холода, ни попыток вырвать ладонь из своей руки. Он держал крепко пальцы Ло, не гладил, просто держал и рассказывал – захлёбываясь эмоциями, восторженно, как юный мальчишка, с блеском в ярко-голубом глазу. Санджи всегда напоминал Трафальгару глубокое, непознанное никем море. Что таится на его дне, какие монстры, страхи, а быть может, мудрость, выстраданная вместе с самыми дорогими людьми? Санджи говорил, а Ло слушал, позабыв про еду и палочки в левой руке. Повар поставил тарелку на крышку соседней бочки и бурно жестикулировал, только он так умел: живо, настойчиво, напряжённо, ему не нужны были даже слова. Если отнять у него голос, окружить пологом звенящей тишины, то смысл не ускользнёт, не испарится серой дымкой. Ведь Санджи открыл на минуту Трафальгару, союзнику-и-человеку-который-ему-никто, свою душу. А чувствам нет нужды в скудной оболочке из слов. Ло слушал и уже не мог заставить себя вновь натянуть холодно-отстранённую маску. Он видел на месте повара Мугивар Коразона, он слышал его голос, чувствовал волнительную дрожь тёплой, мягкой руки, касания тонких нервных пальцев и вдыхал раздирающий лёгкие дым сигарет. Его словно вытащили из сырого, холодного убежища и окунули с головой в тишину смертельно-опасного моря – затянули на глубину, закупорили ватой уши и оставили висеть в томительной невесомости. Чувство неожиданно приятное после всепоглощающей тоски и презрения к себе. После нежелания жить. Санджи говорил что-то про старика-пирата, спасшего его от смерти. Про месяц голода, про галлюцинации, страх, звериное, дикое чувство голода – и любовь. Что-то в его жестах, глазах, учащённом дыхании твердило упорно про пронесённую через года бесконечную благодарность. Коразон был для Ло всем, всем же был для Санджи «чёртов старикан Зефф», именно он вбил в светлую голову простую до безобразия мысль: ты не один, пока есть кому тебя спасти. Есть кому жертвовать для тебя собой. И когда-нибудь ты сам отдашь всё или даже больше ради людей, сделавших тебя своим смыслом. И хотя Ло много раз ошибался, падал, набивал синяки и шишки, умирал и вновь воскресал, он может поверить. Хотя бы Луффи. И чудаковатым, безбашенным пиратам Соломенной Шляпы. Только Ло не думал сейчас про них, нет. Он осторожно освободил свою руку из захвата, посмотрел на неё так, будто видел впервые, и протянул раскрытой ладонью вперёд. Санджи, давно умолкший и лениво куривший третью сигарету, охотно отозвался на этот робкий, неуверенный жест. Приложил свои пальцы к пальцам Трафальгара, улыбнулся тихо и ничего не сказал. Но Ло понял. Ему почти то же самое вот уже черт знает сколько времени твердит неугомонный Мугивара. Он кричит о дружбе и альянсе, о приключениях и веселье, а в редкие минуты молчания уверенно, без колебаний обещает: «Я стану твоей душой». У Ло чёрная, разбитая вдребезги, душонка. Она кому-то, оказывается, небезразлична. А Санджи принёс еду, накричал, вывалил столько всего лишь затем, чтобы осознал Трафальгар наконец: «Я буду твоими руками». И вместе они найдут новый смысл жить.