Чудовище

У Эрзы в груди кинжалы – стальные, холодные и острые, всегда готовые пронзить врага. Неважно, кто именно это будет, неважно, когда это случится – они всегда готовы защитить самое ценное и дорогое. И уже много раз обагрялись клинки кровью, много смертей принесли – но никогда они не отступят и не сломаются, всегда на страже дорогого им будут. У Грея в груди айсберг. Огромный, сверкающий стеклянной поверхностью крепкого льда. Величественный и недоступный, не подпускающий никого близко к себе, пугая вечной мерзлотой. Не позволяющий увидеть сердца своего – тёплого и согревающего, будто только что разожжённый костёр. Но даже вековой лёд сдастся под напором этого тихого тепла, и сразу ясно станет: у Грея в груди не айсберг – вулкан. Люси под сердцем хранит ключи. Не от звёздных духов, не от ящиков или сундуков различных, а от дверей в сердца друзей своих. Но никогда она не воспользуется правом входить туда без спроса, вламываться, разрушать и причинять страдания – она всегда тихо постучится, а потом повернёт ключ в замочной скважине и вступит на порог места, где всё самое сокровенное спрятано. И будет бережно хранить она то, что узнала, крепко-накрепко сжимая в руке ключ к сердцу собственному. У Гаджила в груди железные иглы. Колючие, никогда не ржавеющие. Они режут, колют, терзают, не дают назад оглянуться, усомниться в выбранном пути. Они толкают и царапают, заставляя вновь и вновь находить в себе силы и идти вперёд, глотая слёзы. Во имя искупления грехов своих старых, во имя своих друзей, своей семьи новой. У Джувии в груди куклы. Тряпичные, деревянные, фарфоровые. Лица их спокойны и безмятежны – лишь смотрят в пустоту ненастоящие глаза, будь они нарисованные, или из тёмных пуговиц сделанные. И не нужно этим куклам радости и веселья безудержного, ведь никогда их лица не изменятся, не появится на них живых улыбок, не засияют они живостью человеческой. Они всего лишь игрушки. По ночам только выступают слёзы на искусственных лицах – но это всё пустяки. Ведь куклы нужны, чтобы Джувии больно не было. У Леви под сердцем книги. Толстые и тонкие, тяжёлые и лёгкие, интересные и не очень. Много чего есть в этих книгах – она читала их, стремясь познать новое, изучить неизведанное. Она атаковала этими книгами – вернее, их знаниями, да и не только. Она защищалась с помощью этих книг – выстраивала фантазийные крепости, возрождала давно вымерших чудовищ, одевалась в наряды прекрасные. Жила так, как ей хотелось бы. Никто не знал о мечтах этих, только книги верные. Ведь они не предадут, не расскажут, не выдадут, ибо нет в книгах Леви ни злобы, ни жадности – только свобода, воистину безграничная. У Нацу в груди бушующее пламя. Дикое и неподвластное чужому контролю, яростное и сметающее всё на своём пути. Горячее и безжалостное, заставляющее тлеть и сгорать, пеплом осыпаться под ноги юноше, преклоняясь перед демонической силой его. И пусть держится он за человечность свою, цепляется за остатки исчезающего сознания – внутри всегда будет жить монстр огненный, не знающий пощады и поражения. И если бы у него выбор был, да никто не сдерживал, давно бы он пошёл крушить и жечь – покуда не исчезнет всё, что только может причинить боль и страдания. Но выбора нет, и Нацу может сбегать только, да в ярости разносить заброшенные здания за чертой Магнолии, стремясь овладеть силой большей. Никто не знает о его срывах – ни верная Люси, ни Эрза, ни даже Хэппи. Им и так пришлось пережить слишком многое, и Драгнил не хочет заставлять их чувствовать волнение снова. Смятение в груди бьётся раненой птицей, и Нацу не ощущает ненависти, однажды встретив среди развалин врага (или же нет?) старого.

***

Время проходит, весна сменяется летом, а затем и осенью. Нацу вновь и вновь видится с магом тёмным, потерянном в отчаянии, не знающим, что со своей собственной силой делать. Они не говорят – Нацу обычно разносит в щепки всё окружающее, а Зереф смотрит. И драгонслееру не страшно, не беспокоится он о том, что наблюдает за ним колдун – полностью сосредотачивается на тренировках, почти забывая о нём. Пока тот сам не окликает его, желая прервать тонкое, словно тюль, молчание.

***

Общаться с Зерефом интересно – Нацу решает так после первой их беседы. Не говорили они ни о чём важном и серьёзном, что могло бы затронуть струны в глубине их сердец – Драгнил только узнал, что маг безумно любит читать, крепко заваренный зелёный чай и рассветы. - Так сколько же рассветов за свою жизнь ты повидал? – Нацу интересуется мимоходом, с любопытством поглядывая на юношу, который укрылся в тени комнаты. Зереф еле заметно кривит губы – улыбка его лёгкая, незаметная и, словно слоем пыли, печалью покрытая. - Бессчётное количество, Нацу. Ты даже не можешь себе представить, сколько. Маг огня шумно, через нос, выдыхает. - Почему ты не боишься, что в любой момент можешь убить меня? Ведь тогда, на острове Тенрю… Зереф негромко смеётся и подходит к грязному, полуразбитому окну. - Я, может, и боюсь. Но это ты ведь у нас самый смелый – до сих пор сидишь, да и сбегать не собираешься, вроде бы. - Попридержи коней, твоё Темнейшество, - Нацу бурчит под нос себе, с оскорблённым видом отворачивается. Чёрный колдун смотрит насмешливо и сдувает прицепившуюся к рукаву паутину.

***

Снег уже покрыл поверхность земли холодную, а Драгнил всё ходит и ходит к домам заброшенным. И уже не понимает – то ли умения свои развивать, то ли ради встречи с врагом-другом новоявленным. Сам Зереф каждый раз встречает его кивком головы и взглядом, ничего не выражающим. Убийцу драконов каждый раз от этого передёргивает. Беседы продолжаются.

***

Жарко. Нацу соляным столбом стоит в сумрачной комнате, почти обнажённый, сжимает в кулаках ткань штанов и смотрит тревожно в агатовый блеск застывших напротив глаз. Интересно, когда всё успело именно так закончиться? И ведь знает он, чем это обернуться может, понимает, какие будут последствия – как и то, что эта встреча их и последней может быть. Не важно, исчезнет ли маг на веки вечные или сам Драгнил однажды не вернётся с одной из миссий многочисленных. - У меня в груди чудовище, - голос не свой, чужой совсем. Пояс от штанов змеится вокруг ног и на пол падает. - Покажи, – прикосновения ласковые, тёплые, как и язык, неожиданно проскальзывающий по шее, затем по ключицам, а потом и соскам. - Не могу… вырвется, - дыхание хриплое, сбивающееся, волнение с возбуждением связывающее. - А ты попробуй, - Зереф дразнит, кожу прикусывая. – Отпусти себя, Нацу. Драгонслеер мелкой дрожью сотрясается, чувствуя дыхание колдуна у себя на животе. - Только на одну ночь, Нацу. – Зереф стоит перед ним на коленях, глядя на юношу вопрошающе, заискивающе. - Потом ты сможешь забыть, будто этого и не было. Нацу очень хочется верить в эти слова полуправдивые. Колдун тянет ткань штанов вниз. - Не… - изо рта вырывается стоном запоздалым и опрометчивым. Губы у Зерефа сухие, обветренные и холодные – в противовес теплу рта и языка опаляющего. Руки у мага бледные, с длинными тонкими пальцами, сейчас уверенно хозяйничающими по телу розоволосого – гладящими, сжимающими, царапающими. Внутри у Нацу всё до размеров горошины сжимается, вскипает, заводится, заставляя монстра под сердцем метаться неистово. Сам юноша тоже уже не бездвижен – теребит смоляные волосы на затылке, постанывает, к тонкой шее с поцелуем склоняется, оставляя отметку багровую. Пускай исчезнет она через несколько дней, Нацу всё равно знать будет, что маг только ему принадлежит. Зереф совершает ещё несколько движений гортанью – Драгнил рычит от исступления поистине первобытного, - и принимает всё в сомкнутый на пульсирующем достоинстве рот, заглатывая. Нацу падает, в охапку сгребая юношу черноглазого и прижимая его к себе крепко-крепко. Зереф утыкается в его плечо, вдыхая горьковатый запах. - Пообещай мне, что не исчезнешь, - огненный драгонслеер говорит голосом тихим, шипящим, не думая ослабить хватку на спине колдуна, который даже и не пытается вырваться из захвата его рук сильных. - Этого я тебе пообещать не могу, - Зереф почти неощутимо касается губ Нацу поцелуем, - но на эту ночь я точно никуда не денусь. Огненный маг зажмуривается и валит Зерефа на землю, под себя подминая. И только ночная мгла навечно сохранит их тайну в складках своего одеяния мрачного.