La notte

Каждую ночь все повторяется из раза в раз, снова и снова. Едва слышно по коридору проносится шорох шагов, скрип половиц и изредка - приглушенные завывания ветра с дождем. Еще жутко бьется сердце, но его не слышно, потому что все мысли в этот момент не подчиняются хозяину и вытесняют из головы абсолютно все, кроме одного. Коридор кончается знакомой бежевой дверью, которая в полумраке становится темно-серой. Почти. Осталось совсем чуть-чуть. Феличиано кутается в принесенное с собой одеяло, когда чувствует пробегающую по плечам дрожь, скидывая все обвинения на распахнутую настежь форточку в гостиной. И осторожно нажимает на дверную ручку, почти молясь, чтобы петли не заскрипели в самый неподходящий момент. Дверь послушно открывается, не издав ни звука, и Италия тихо-тихо, с облегчением, вздыхает. И привычно оглядывает комнату. "Третий час", - сообщают молчаливые стрелки на молочно-белом циферблате. Где-то минут пятнадцать, уточняет подсознание, но тут же замолкает: да кому какое дело?.. Окна, как всегда, зашторены, но не до конца, пропуская сквозь щель полоску блеклого лунного света. Итальянец даже замирает, любуясь всем этим, стараясь запечатлеть этот антураж в своей памяти, как и десятки или даже сотни других таких же до него. Почему это всегда кажется настолько важным? Вопрос риторический. Италия открывает дверь шире. Убеждается, что ничто сейчас не выдаст его, и почти на кончиках пальцев приближается к кровати посреди комнаты. Сколько бы раз эта картина ни представала перед ним, насколько бы привычной она ни была, сердце все равно щемит смесь нежности и тоски одновременно. Взлохмаченные в кои-то веки волосы, чуть разметавшиеся по подушке, нахмуренные светлые брови, легкое, едва слышное дыхание - сон, как будто беспокойный. "Что ты видишь там, Германия?" Сейчас одно неверное движение чревато скандалом: время позднее, да и того, для чего Варгас пришел сюда, немец никогда не одобрял. Скорее, наоборот. Только бы не разбудить, а утром уже все равно... Снова шорох - едва слышное шуршание одеяла, писк пружин внутри матраса, а затем тишина. Под его одеялом тепло и уютно, дрожь сразу исчезает, сменяясь легкой дремотой. Засыпать хочется медленнее, чтобы не были все эти старания впустую. Италия придвигается чуть ближе к мирно спящему Людвигу. А через несколько минут еще ближе. И еще, до тех пор, пока не утыкается тому в плечо. Как и всегда, едва заметно, чтобы не разбудить, не потревожить и без того хрупкий сон. Но спать пусть даже и рядом, но не так близко, как хотелось бы... Наверное, еще более невыносимо, чем спать вообще в другой части дома. "Ближе. Просто подпусти меня ближе, пожалуйста..." Варгас закрывает глаза, стараясь забрать еще самую малость чужого тепла, едва ощутимо приобнимает; все вроде бы хорошо, но есть все же одно "но". Германия спит, видит свои сны, тревожится, может быть, радуется чему-то своему, а может быть, наоборот - огорчается или злится. Словом, одному Богу известно, что он видит и чувствует сейчас, но Феличиано поклялся бы, что не его собственное тепло и присутствие. На куски рвет сердце, но дрожат почему-то губы и ресницы. И, возможно, пальцы. Хватка становится крепче - неосознанно, скорее всего, подсознательно - это теперь полноценное объятие, отчаянное и вызывающее. Варгас хнычет от собственного бессилия, тихо, почти про себя, и кусает губы, чтобы не шуметь. И настолько погружается в это желание спрятать все эмоции, что даже не замечает, что... Что Германия уже давно не спит, оставаясь недвижимым и молчаливым. Все причины этих ночных слез ему давно известны, но сознаться в каких-то схожих чувствах все еще не хватает смелости и сил, и это заставляет болезненно морщиться всякий раз, когда вздрагивающий от переполняющих эмоций Италия оказывается поблизости... Проходит какое-то время, и хныканье затихает, сменяясь размеренным дыханием. Становится слышным тиканье настенных часов, а луна осторожно прячется за облака, оставляя комнату на попечение сумрака. И только тогда, убедившись, что рыжеволосый нарушитель спокойствия уже видит сны, Людвиг делает все же своеобразное признание, от которого щемит уже у него внутри. Он двигается еще ближе и крепко обнимает итальянца, так, что тот даже если бы и захотел, не смог бы никуда уйти. И ночь прячет обоих своим теплым, сверкающим одеялом. До утра.