Любопытство

О фамильном упрямстве Савиньяков сказано многое, но, почему-то, никто не удосужился упомянуть о еще одной фамильной черте этого без сомненья славного рода – о любопытстве. Эмиль, как истинный Савиньяк, страдал от этого недуга куда больше, чем его братья. А когда к любопытству примешивалось еще и волнение… Вот уж адская смесь! А поводы для волнения Эмилю не уставал подкидывать любимый старший братец. Конечно Лионель никогда не был чересчур откровенен, но после северной кампании, в которой Ли отыграл все что можно и еще чуть-чуть, скрытность его стала совсем неприличной. Ну вот совершенно! А главное от кого этот олень таится? От родного брата! Три месяца уже они оба в Олларии, и за все три месяца Эмилю ни разу не удалось затащить Ли развлечься. Эмиль предлагал и лучших куртизанок столицы, и различные балы и приемы, на которых всегда можно встретить очаровательных и не отягощенных нормами морали графинь и баронесс, и выпить в трактире, ну а что, девицы там на любой вкус и цвет, но Лионель привычно отговаривался службой и проводил вечера, а то и ночи, в своем кабинете во дворце. Сначала Эмиль подумал самое страшное… Страшное не подтвердилось, братец выглядел вполне здоровым и целым. Ржал, во всяком случае, как конь и вино пил все так же, в привычных для Савиньяков количествах, только к дамам идти отказывался. Потом Эмилю пришло в голову, что во всем может быть виновата какая-нибудь прекрасная эрэа, разбившая бедному Ли сердце. На все вопросы о сердечных привязанностях, Ли отвечал только чуть насмешливыми и ласковыми улыбками и рекомендациями не забивать себе голову ерундой. Эмиль умудрился перебрать дюжины полторы версий различной степени глупости, но ни одно из возможных объяснений не уменьшило ни его любопытства, ни волнения. Наконец остановившись на самом забавном, на его вкус варианте – Ли решил податься в эсператистские монахи, Эмиль взялся за дело всерьез. Тщательному обследованию подверглось все: от личных вещей Лионеля до его служебной переписки. Среди личных вещей, к умилению Эмиля, обнаружились прелестные вышитые подушки с сердцами, полтора десятка дурных стихов и несколько непарных дамских чулок. В переписке не было ничего, кроме государственных секретов, но они-то Эмиля никогда не интересовали. Адъютанты служащие у господина кансилльера ежевечерне отчитывались новоиспеченному Первому маршалу обо всех посетителях за день. И ничего. Ни намека. Ни единой подсказки. Оставалось последнее средство. Когда Эмиль в отчаянии врывается в кабинет кансилльера, собираясь прижать брата к стене и под пытками выбить у него признание, оказывается, что кабинете уже есть один посетитель, прижатый к стене. Правда то, что с ним происходит пытками назвать затруднительно. Во всяком случае, несчастным капитан Чарльз Давенпорт не выглядит, скорее обескураженным и несколько смущенным. Но обнимает господина кансилльера вполне по-хозяйски, и шею под поцелуи-укусы подставляет уже, кажется, привычно. - Ну и что ты ломишься в двери как бешеный олень? – усмехается Лионель, неохотно отрываясь от своего капитана. Капитан Давенпорт краснеет и бледнеет, мечется взглядом по комнате, будто ищет, куда бы спрятаться от этих кошмарных Савиньяков, но в итоге, так и остается стоять, прислонившись к стене. И смотрит на Эмиля вызывающе и упрямо. Чудесное зрелище, прямо дом Скал. Лионель, как всегда спокоен и безмятежен и помогать своему мальчику не собирается. Эмиль замечает все это и еще много чего, но комментировать происходящее не собирается, с Ли и так все ясно, а совсем смущать капитана не стоит. - Ли! – возмущенно вопит он, захлопывает ногой дверь и плюхается в кресло брата. – Ли, ну почему ты мне не сразу не сказал, что у тебя, наконец, наладилась личная жизнь?!