Звонок

Сто девятнадцать пальцы набирают сами: Мадара не смотрел ни на экран телефона, ни на кнопки и радовался, что не сменил на сенсорный. Время потекло быстрым – Учиха как в водопад попал, и всё падал, падал, дно уже вот-вот, а он тратил своё время на равнодушные гудки в трубке, которую с трудом держал у уха. Ожидайте. Ожидайте. Ожидайте. Ожидайте. С каких пор номер сто девятнадцать перекидывает в колл-центр? У него не так много времени. Максимум минут пять… десять? На то, чтобы сделать ещё один звонок, точно не больше пяти – руки уже онемели. - Перекрёсток третьей и пятнадцатой, - постарался он сказать очень чётко. - Да, третьей. В переулке, - смог всё же уточнить. Не дура оказалась – поняла что-то по голосу и, бросив короткое: «Ждите», оборвала вызов. Учиха привалился плечом к мусорному баку. В принципе, понять она могла не по голосу, а по названиям улиц. Не самые благополучные районы. Дома примерных семьянинов совсем недалеко, на пятнадцатой, а тут – пыль, грязь, ливень. Ледяные мусорные баки и боль в животе. Возможно, сломанное ребро. Его избили до того, как несколько раз всадили в тело нож-бабочку. Чудо, что не забрали телефон. Видимо, слишком дешёвый, старый и маленький. Ну, Мадару устраивал. Нужный номер стоял на быстром наборе уже лет десять как; ещё одна причина, почему Учиха телефон не менял. Сменит – номер в телефонную книжку не занесёт. Не занёс бы. Гордость, глупость? У него не так много шансов дождаться скорой, особенно если он собирается звонить. Даже если этот звонок отнимет последние силы. Гудки. Ожидайте. Ожидайте. Ожидайте. Бип. Бип. Би-и-ип. Да вы издеваетесь?! - Алло? – спокойно. Фоном шумел телевизор. Одно из вечерних ток-шоу, которые Мадара всегда переключал, не задерживаясь ни на белозубых европейских актрисах, ни на местных поп-идолах. Такие штуки обычно смотрят в шумных семьях, уложив детей спать, а не такие холостяки, которые в ночь не могут отбиться от шайки мудаков. Хотя их было десять… - Хэй, детка, - выдохнул Мадара и попытался зажать телефон между ухом и плечом. Или между ухом и мусорным баком. Не вышло. С той стороны телефона онемели. Тихо. Шум телевизора. Нет, нет, пусть не молчит, только не это… Учиха готов был умолять больше, чем за собственную жизнь – за себя у него вообще не было привычки просить жалости. Но его не особо слушали: брат умирал в реанимации после аварии – не слушали, ещё двое маленьких братьев в забытом времени детства в Осаке не справлялись с лейкемией – не слушали. Так что карму себе Мадара подпортил ещё в предыдущей жизни, не иначе. - М… Мадара? – полувопросительно. – Это ты… то есть… да, ты… - смятение. – Но просто прошло столько времени… И ты звонишь. Да, вот так. Не видя Хашираму почти семь лет, единственное, что хотелось – услышать его голос ещё раз. Поздороваться, как будто вновь нет ничего важнее курилки в студгородке, куда Хаширама приходил просто так, парковки у супермаркета, где Мадара его всегда ждал, дрянной съёмной квартирки в складчину их хреновых зарплат, в которой они прожили три года. Всего лишь три года. Целых три года. Как же Мадара был тогда оглушительно, до внутреннего крика восторга, счастлив. - Я не думал, что у тебя сохранился номер, - смущённо пробормотал Хаширама. – Нашёл старый телефон? - Ага… копался… - мужчина стиснул зубы, передвигая определённо сломанную ногу с опухшей под джинсами коленной чашечкой в менее болезненное положение, - в коробках старых. Нашёл телефон. Вот и позвонил… - Ты в порядке? – встревоженно. Как приятно. Какой родной голос. Но вот держать в узде свой становилось всё труднее. Ливень закончился, но под него всё ещё лилась жидкость: тёплая, густая, чуть липкой становилась, остывая на его пальцах, которыми он обессиленно и слепо зажимал порезы. Мадара не мог точно сказать, сколько прокопошился, теряя секунды, просто ища телефон; тыкался в углы, как новорожденный тощий котёнок, стиснув зубы, старался не скулить от боли, и шарил руками по царапающему наждачкой асфальту. Под глазом вспух восхитительный фингал. Кровь из рассечённого от удара виска вновь начала течь, заливая синяк вместе с глазом. Ну и неважно. Вид на мусорные баки – тот ещё. А вон его куртка чёрным валяется. Учиха постепенно терял ориентацию в пространстве, боль таяла, и как бы рассудок ни вопил, что это плохой признак, у головы тоже осталось мало сил. А морально Мадара радовался физическому покою. - Я в порядке, - пауза позволила взять себя в руки. – Хотелось тебя слышать. - Ма… - Мне тебя не хватало. Очень. Соскучился, - тихо. – На самом деле. Хватит лжи – себе. И Хашираме. Не имеет значения, значит ли это что-то для него: слова, что следовало сказать ещё семь лет назад, когда Сенджу уходил, хлопнув дверью, причинили бы Хашираме боль. Признание – это главное. А необходимое Мадара уже сказал, пока хватало сил. Когда язык будет плохо слушаться, можно будет просто слушать. Хаширама же болтливый – это не то качество, в котором он поменяется. - Мадара… - почти поражённо; Учиха представил, как бывший – настоящий? – возлюбленный опускается на диван или кресло. Обычный его жест, это тоже не поменялось. Во всяком случае, Мадара так себе представлял. Что там на самом деле – уже неважно. Скорее всего, красавица-жена и детишки. Иначе Хашираму представить было нельзя. - Как ты, а, Сенджу? - Ну… много всего… - Рассказывай. Спустя короткую паузу голос Сенджу полился в трубку. Учиха расслабился и устроился поудобней, зафиксировав внимание на положении трубки – на этот раз её всё же получилось удерживать. Толчки крови через раны его волновали уже мало, как и весь мир. Имел значение лишь один голос, и Мадара со слабой улыбкой вспоминал его мимику. Психика услужливо спасала саму себя: отчётливые яркие воспоминания отделили от него реальность, в которой ливень решил хлынуть с новой силой. Славно. Прохладно. Потоп там что ль наслали? Хаширама не соблюдал ни хронологии, хотя, возможно, следовало грешить на всё уменьшающуюся способность соображать. К счастью, паника испарилась уже при первом звонке. Мадару окутывала мягкая дрёма, и мужчина смутно понимал смысла слов. Словно и не было этих десяти лет: он пришёл с работы злой и лёг спать, а Хаширама сел рядом, упрямо разговаривая с ним и тем самым успокаивая. Голос, голос… На сердце потеплело, боль совсем ушла. Конечности затекли и потеряли чувствительность, рука съехала с живота ниже и зацепилась за ремень брюк. Мимо с воем промчалась машина скорой помощи. - Я… я так рад… - пробормотал он. Какие-то слишком сильные эмоции клубились в душе, Учиха не мог с ними разобраться – слишком сразу, слишком противоречивые, от тоски и злости до радости и облегчения. Главное, что успел позвонить и послушать. - Мадара, ты в порядке? Мадара слабо кивнул и лишь потом понял, что лишнее движение – это слишком много, и что Хаширама его не слышал. Сенджу расценил тишину как «нет». - Давай я приеду. Где ты сейчас? - Не стоит… - Мадара, я не забывал о тебе. Нам нужно поговорить, раз ты позвонил… И… Прошу тебя, я ощущаю то же. И ничем не связан. И я идиот. Скажи где ты, прошу тебя. Хаширама просил. Тихо, спокойно, с беспокойством. Наверняка, ожидал услышать адрес бара, в котором собирался обнаружить напившегося до чёртиков друга-любовника, с пьяну набравшего номер бывшего. Приехал бы, забрал домой, надавал пощёчин… С утра, скорее всего, подрались бы. Хотя нет, сейчас Мадара не стал бы драться. Перед глазами танцевали чёрные мушки, перекрывая свет фонарей сбоку. Бездумно и слабо Учиха назвал адрес: - Перекрёсток третьей и… пятнадцатой… - Боже, Мадара, я же живу совсем рядом! Я сейчас, жди, никуда не уходи! Я быстро! - Жду?.. Гудки. Бип-бип-бип – быстро, быстрее его сердца пять минут назад. Сейчас Мадара сомневался в существовании этого органа у себя. Семейный квартал? Глаза слипались. Ну кто бы сомневался, милый райончик. Телефон ускользнул из хватки и глухо ударил по асфальту. Учиха обмяк. Спустя семь вечностей вновь завыла сирена. Хаширама собирал игрушки, когда около полуночи зазвонил телефон; приезжала дочка, маленькая, хоть они с женой и в разводе. Наверное, Мито – дочка могла забыть любимую игрушку. Или брат, у которого могло оказаться какое-то срочное дело. Поэтому Сенджу взял трубку, не глядя на определитель номера. Когда в ответ ему прозвучало тихое, но хрипловато-знакомое в своей развязности «Хэй, детка», мужчина всё выронил и едва не рухнул на пол. А уж когда Мадара ещё тише сказал, что скучал, Хаширама готов был поверить, что спит или сильно пьян. Учиха просто не мог. Учиха не мог просто так объявиться после стольких лет и говорить такие вещи. Как бы это ни было парадоксально, это были его самые спокойные и искренние слова, сказанные Хашираме за всё их знакомство вовсе. И Сенджу понесло. Это был поток всего, чем хотелось поделиться с Мадарой за годы разлуки: переживания, события, сожаления. Учиха тихо и внимательно слушал. А затем Хаширама опомнился, усмирил свою бешенную радость и задумался. Скорее всего, Мадара надрался. Скорее всего, он сейчас в каком-то баре, теснится рядом с неженатым и несемейным офисным планктоном и заваливается на бок. Узнав адрес, Сенджу пулей вылетел из дому, успев напоследок пнуть пульт и вырубить дурацкую передачу. Надоело. Но по пути его одолели сомнения, а затем – опасения. Третья улица: нет там никаких баров, а в те, что есть, благоразумный человек не пойдёт. Дешёвые старые дома и комнаты, неблагополучные семьи, мутные компании; просто соседство противоположный районов, хотя из-за него дочка приезжала к Хашираме не так часто, как ему хотелось бы. Однако сейчас Сенджу это не остановило бы. Мадара был там, обещал ждать – и не позвонил бы он просто так. В душе шевельнулось тёмное предчувствие. Ливень, под которым в тонкой куртке Хаширама уже вымок, постепенно затихал снова. Шум и голоса он услышал раньше, чем дошёл до места, но иррациональный холод расползся по грудной клетке ещё до того, как Сенджу добежал до места. - Давление падает… - Три ножевых… - Большая кровопотеря…. Хаширама как в бетонную стену врезался. Перекрёсток третьей и пятнадцатой. Если точнее, то третья здесь оканчивалась небольшим и грязным тупиком. Сирена скорой оглушала, бригада врачей перемещала кого-то из проулка. Ну, в этом месте не редкость. Счастье, что человеку повезло. Сенджу оглянулся, ища взглядом Мадару, но на тротуарах было пусто. Неужто ушёл? Взгляд невольно упал на носилки. Вымокшие грязные волосы чёрными плетьми свисали с краёв, белая мужская рука перепачкалась в крови – видимо, мужчина зажимал себе рану. Хаширама глянул на лицо, голос врача, хладнокровно говоривший ему не вмешиваться и не мешать бригаде, несмотря на красный диплом медицинского института, продиктовал: гематомы, бледность, состояние критическое. И лишь потом сковавшая его ледяная корка пронзила осознанием, и Сенджу вскрикнул: - Мадара! Мужчина метнулся вперёд. Кто-то его перехватил: то ли санитар, то ли ещё кто. - Вы знаете его? – сухо и спокойно проговорил голос. Но из собственного горла рвался лишь отчаянный крик: - Мадара, Мадара! Мадара! Его отпустили, хлопнули двери, Мадару увезли – станут ли тратить время врачи на какого-то орущего психопата, когда на кону жизнь? В безумии Хаширама заметался и пробежал в проулок. Может, он сошёл с ума и обознался. У мусорного бака рядом с лужей крови Сенджу нашёл телефон, мигающий о севшей батарейке и не сброшенном с этой стороны вызове. Хаширама вылетел обратно на улице и дрожащими, скользкими от крови с трубки – собственный телефон Сенджу забыл дома – стал набирать номер такси. Будет долго – брату позвонит. Кому угодно. Ему срочно нужно было в больницу.