Ради любви

      Ночью темною, ночью безлунною встану я, лица не омыв, выйду из дому, головы не покрыв. Пойду не путем, не дорогою — дремучим лесом, хмурым ельником, по сторонам не озираясь, назад не оглядываясь. Встречу ли кого — не скажу ему ни слова. Услышу ли волчий вой или совиное уханье, увижу ли, как чьи-то глаза горят во мраке — не устрашусь, не поверну назад.       Выйду я на перекресток трех дорог, встану под сухой ветлой с двумя вершинами, против черного камня. Развяжу узелок свой, положу перед камнем вещь заветную. Топну трижды ногой по земле — и земля мне откликнется. Страшный гул раздастся из глубин земных. Тут только бы не испугаться, не убежать! Сказать надо, как Гингема научила — громко, четко, словно не просишь, а приказываешь:

Духи подземные, духи безвестные! Чужды отныне мне Силы Небесные, Вам я себя предаю: Исполните волю мою!       Не испугаюсь? Хватит ли духу? Да. Ради тебя, Ник, ради любви к тебе — все сделаю.       …Найдется ли в Когиде жених завиднее Ника-Дровосека? Улыбнется — словно солнышко взойдет, заговорит — как золотом одарит. И любая работа в руках у него спорится, и петь-плясать он мастер. А как играет на семиструнной карнеле! Придет на гулянку — девушки вокруг него так и вьются: «Ник, я новую песенку знаю — подыграешь мне? А я новый танец выучила — спляшешь со мной?» А он и рад: той кивает, этой улыбается — никому не откажет!..       — Эми, радость моя, отчего ты опять невесела? Дай-ка угадаю… Снова ревнуешь? Ну как не стыдно! Я просто никого не хочу обижать — но ты же знаешь, милая, люблю я только тебя!       Радоваться надо, слыша такие слова. И я послушно растягиваю губы в улыбке, хоть на душе черным-черно. Так бы и придушила этих наглых девок, всех до единой! Вишь, сердце у него доброе, обижать их не хочет!       А тут и тетка подливает масла в огонь:       — Эх, Эммелина, не по себе дерево рубишь! Такой тихоне, как ты, и муж нужен солидный, положительный. А этот вертопрах… вот увидишь, добром у вас не кончится! И года не пройдет, как ты ему наскучишь.       — Перестань, тетушка! Никогда он меня не бросит! Мой Ник не такой.       — Да вот, разве что «не такой» — добрый да жалостливый. А велико ли счастье, когда с тобой из жалости живут?       И опять:       — Да ты губы-то не дуй, я тебе добра желаю. Хоть посмелее с ним будь, побойчее, что ли. Он парень веселый, заводной — и жена ему нужна такая же, а ты… э-эх!       «Будь посмелее…» Знать бы, как! И как веселиться, когда…       — Ник, где ты пропадал? Два дня о тебе не было ни слуху, ни духу!       — Прости, Эми, что не предупредил: не хотел тебя пугать. Я с ребятами поспорил, что схожу в Тигровый Лес и что-нибудь принесу оттуда. Видишь этот алый цветок? Такие только в Тигровом Лесу растут. Это тебе, радость моя! Вплети его себе в косу и… Эй, что ты так побледнела?       — Ник! А если бы тигры тебя учуяли?!       — А что они мне сделают? Топор мой всегда при мне, да и бегаю я быстрее всех в Когиде.       — Ник! Никогда, слышишь, никогда больше не смей так рисковать! Из-за какого-то дурацкого спора… А обо мне ты подумал? Если ты умрешь, я тоже умру!       — Ох, Эми… только не плачь… хорошо, не буду, обещаю тебе, никогда больше не буду… не плачь, пожалуйста, прости меня…       — Ник, ты какой-то грустный. Ты не рад, что мы вместе?       — Ну что ты, Эми! Я просто подумал… о другой женщине.       — Что-о?!       — А ты и поверила?.. На самом деле я думаю о Гингеме. Зачем она над нами издевается, заставляет ловить для нее лягушек и змей? И почему мы подчиняемся? Смешно сказать — целый народ дрожит перед одной злой старухой! Неужели ты никогда об этом не задумывалась?       — Ах, Ник, любимый… Не говори так — ведь Гингема ведьма, она и из своей пещеры может тебя услышать!       — Пусть слушает на здоровье. Коль придется, я и в лицо ей это скажу.       — С ума сошел! А если она тебя самого в лягушку превратит? Или заколдует твой топор так, что он отрубит тебе голову?       — Что ж, двум смертям не бывать, а одной не миновать… Ох, Эми, опять ты в слезы! Прости меня, дурака. Хорошо, не будем больше об этом говорить. Да, помню, помню, я обещал не рисковать собой и тебя не пугать. Значит, и думать об этом больше не буду. Прости…       Уже назначили день свадьбы, я подвенечное платье шью. Но чем ближе свадьба, тем тяжелее на сердце.       «Подруги» поздравляют так, будто проклятья шлют. «Счастливая ты! — цедят сквозь зубы. — Такого парня отхватила!» А мне слышится: «И что он нашел в этой серой мыши? Бросит ее, как пить дать, через год-другой бросит!»       А Ник мой ходит хмурый, пасмурный, на меня почти не глядит. Слова ласковые говорит, но словно из-под неволи. Неужто все они правы? Что, если он уже меня разлюбил — или вот-вот разлюбит? Я не смогу без него жить, не смогу!       Тетка заметила, что я места себе не нахожу, да и говорит: мол, если вправду все так плохо, сходи-ка к Гингеме. Я так рот и открыла. А она: что ж такого? Гингема — хоть и злая ведьма, а тоже женщина. Я, говорит, в былые годы знала пару девиц, которым она в любовных делах помогла…       Пришла я, плюхнулась на камень у входа в пещеру и разревелась. Филин Гингемин надо мной крыльями хлопает, кружку какого-то горького отвара в когтях подносит, а я и отхлебнуть не могу, только трясусь вся и реву. А ведьма на меня смотрит и усмехается.       — Интересные, — говорит, — нынче людишки пошли. Первый парень на деревне тебя под венец ведет — другая бы плясала от счастья, а ты плачешь-заливаешься. Что же тебе не так?       А я не могу и слова вымолвить.       — Понимаю, — говорит она. — Хочешь, чтобы он был твоим — и только твоим. И сама знаешь: этому не бывать. Не тот человек твой Ник. Слишком уж он легок на подъем и жаден до жизни, слишком горячее у него сердце. Такого у своей юбки не удержишь.       — Что же мне делать? — говорю сквозь слезы. — Госпожа Гингема, нет ли такого колдовства, чтобы… чтобы его…       — Утихомирить, что ли?       Да! Да! Как хорошо она сказала: «утихомирить»! Пусть будет тот же Ник, добрый, ласковый, любимый — только… потише.       — А не раскаешься потом?       — В чем же тут раскаиваться? Разве только… он ведь не поймет, что это я его околдовала?       — Ничего он не поймет, пока сама не признаешься, — отмахнулась ведьма. — Дело в другом. Понимаешь ли ты, что значит изменить человека против его воли? Это ведь не просто волшба — это черное колдовство. А о черном колдовстве говорят: «Все, чего пожелаешь — сбудется, обо всем, что сбудется — пожалеешь».       — Не пожалею! — отвечаю я.       — Если твой Ник перестанет петь и играть на карнеле, если отяжелеет его тело, потускнеет красота лица, померкнет блеск глаз и радость улыбки, если сердце его перестанет гореть и рваться навстречу жизни — будешь ли и таким его любить?       — Я его не за красоту люблю! — отвечаю я. — И на что мне его улыбка, если она не для меня? На что радость, если он не мне радуется?       — М-да, интересные нынче людишки пошли! — повторила ведьма задумчиво. — Впрочем, другие ко мне за помощью и не ходят… Ладно. Слушай меня. Чтобы наложить заклятье, потребуется какая-нибудь вещь, которая все время с ним — и которую ты сможешь незаметно взять и незаметно вернуть.       — Есть такая вещь! — говорю я, немного подумав. — Топор, с которым Ник каждый день в лес ходит. А на ночь оставляет его на дворе, в поленнице — я знаю, где.       — Топор? Гм… Очень хорошо, пусть будет топор. Теперь слушай, что ты должна сделать…       Ночью темною, ночью безлунною встала я, лица не омыв, вышла из дому, головы не покрыв, пошла не путем, не дорогою — дремучим лесом, хмурым ельником. Иду, узелок к себе прижимаю да повторяю шепотом волшебные слова. Вдалеке волки воют, над самой головой сова угукает жалобно, словно над гробом плачет. Совсем рядом что-то большое и тяжелое пробирается в кустах. Но мне не страшно: я думаю о своей любви и иду дальше.       Вот и перекресток трех дорог; вот и сухая ветла, и черный камень. Развязываю узелок, достаю заветную вещь.       Тускло, хищно блеснуло в звездном свете лезвие топора. Страшно мне стало. «Все, чего пожелаешь, сбудется — обо всем, что сбудется, пожалеешь…» Что же из этого выйдет? Может быть, еще не поздно остановиться?       Но нет.       Я люблю тебя, Ник. И хочу, чтобы ты был моим. Только моим.       Я не остановлюсь.