boy got a gun

Минсок ненавидит разницу в пятнадцать минут всей душой. Потому что, как известно, второй близнец рождается более слабым – и зависит от брата еще сильнее, чем при обычных родственных узах. Минсок последний, кто со слезами на глазах отучился говорить «мы» вместо «я», мазать сопли по щекам и мириться с нечастым отсутствием брата под боком, капризно отказываясь контактировать с кем-либо вообще. Минсок последний, кто перестал обижаться на родительское шуточное «эй, пацан, ты кто?», если они не отличали двух одинаковых детей – на деле же и правда иногда не отличали, но близнецам об этом знать совсем не обязательно. Минсок последний всегда и во всем: позже начал нормально – с Джесоком они понимали друг друга без задействованного речевого аппарата – говорить, а не расстроенно мычать, дергая брата за край кофты, позже начал самостоятельно мыться, позже начал заниматься чем-то своим – рисованием непонятных каракуль на обоях. Он полная противоположность Джесока – активного и слишком явного лидера, целеустремленного и смелого, болтливого, физически более выносливого – тихий, зажатый, вечно смущающийся и болеющий, неспособный переносить большие нагрузки, но с дурацкой тягой к рисованию и письму ничего незначащих коротких рассказов. В десять Минсок не смог смириться с удачами Джесока в футболе и напросился играть с ним – в итоге переломал руки и ноги несколько раз за девять прошедших лет, успел проклясть чертов мяч и заодно свое упрямое решение стать похожим на брата. Вот только детское подражание вылилось в ужаснейшую несамостоятельность, а при поступлении в университет обернулось чуть ли не целой катастрофой – они выбрали разные факультеты. Джесок отдал предпочтение точным наукам, а Минсок – искусству. -Боишься? – с усмешкой спросил перед первым днем в университете Джесок и завалился на кровать прямо в одежде. От него тогда пахло сигаретами и чем-то вроде пива. Минсок не очень разбирается, потому что – опять же – предпочитает сидеть дома за своим ноутбуком, а не слоняться по городу с сомнительными приятелями, цепляя не менее сомнительных девушек в коротких юбках, под которыми наверняка ничего, кроме желания уединиться с первым попавшимся представителем мужского пола. -Да, - честно ответил Минсок и натянул одеяло до самого носа, потому что Джесок вставать не собирался и только звякнул давящим в живот ремнем на джинсах, облегченно выдыхая совершенно точно проспиртованным дыханием: -Моему маленькому Уминни пора стать чуточку самостоятельнее. Братик не может водить тебя за ручку на пары, ты же знаешь? Я бы с радостью, но нас не поймут. И тогда Минсоку захотелось в шестьсот шестьдесят шестой раз придушить собственного брата. Свою внешнюю копию. Вцепиться в его шею пальцами, встряхнуть пару раз и зашипеть в бледнеющее лицо: «От тебя у меня только проблемы, зачем мы такие появились вообще». А Джесок бы насмешливо ответил: «От себя у тебя проблемы, братик». И Минсок бы не стал спорить – он ведь второй. Чтобы хоть как-то выделиться, показать, что он не хуже Джесока и может делать что-то без чужого руководства, Минсок выкрасил волосы в рыжий против воли родителей, проколол уши и пару раз намеренно завалил тесты. Папа грустно вздыхал, мама качала головой, а Джесок смеялся и помогал справиться с воспалением маленьких дырочек в умилительных мягких мочках, подавая рассерженному и расстроенному несправедливостью этой жизни Минсоку ватные диски и бутылочку с антисептиком. Минсок ненавидит разницу в пятнадцать минут всей душой, потому что первое опоздание на пару после пятнадцати минут с ее начала привлекает слишком много ненужного внимания одногруппников. В особенности того, который выглядит странно с растрепанными белыми волосами, в футболке с провокационным принтом, болтающейся на джинсах цепью и гаденькой ухмылкой. Он с самого первого дня располагает к себе весь коллектив, хоть и притворяется при удобном случае, что не владеет корейским языком в идеале, стоит преподавателям заикнуться о «вы могли бы лучше». Лу Хань. Сумасшедший Лу Хань с классным голосом, от которого поджимаются пальцы на ногах и хочется чего-то... чего-то провокационного, не такого, что бы выбрал тот самый тихоня Минсок. Это китайское имя Минсок ненавидит еще сильнее, чем разницу в пятнадцать минут, преследующую его по жизни невыносимой пугающей тенью. Это почти как монстры под кроватью, но чуточку хуже. Минсоку иногда хочется поговорить с братом по душам – ну, как это делают близкие люди, – но потом он слышит завывания о «ну какого черта ты лезешь вперед, придурок, сейчас все сам зачищать будешь», стук клавиатуры, клацанье мышкой и закатывает глаза, ретируясь подальше от соседней комнаты на кухню за кофе. Девятнадцатый год – чуть меньше, ладно, если вычесть детство – внутри его грызет маленький противный червячок. Постыдный секрет, заталкиваемый как можно глубже притворством и фальшивой сдержанной улыбкой, не дает покоя в последнее время с особой тщательностью и изощренностью. Кроме пятнадцати минут и Лу Ханя, Минсок ненавидит еще и свою неспокойную, чувствительную натуру за одну греховную, но такую сладкую слабость – не ту, которая клеймит его из-за появления на свет вторым. А ту, которая заставляет щеки краснеть в мужской раздевалке, хватать вещи и бежать, куда глаза глядят, сшибая по пути не только людей, но и столбы, вынося плечами двери… Минсок долго присматривается к Лу Ханю: как он подпирает щеку кулаком, зевает, вертит в длинных пальцах карандаш или гладит проводок красных наушников. Пропускает слова преподавателя мимо ушей с «пирсингом хеликса», забывает что-то помечать в конспекте перед предстоящей работой, забывает про напутствия, забывает про все, что не касается суженных сонных глаз и провокационного ремня на узких джинсах. Лу Хань сидит недалеко и зарывается пальцами в волосы, собирает их со лба на макушку – и этот жест западает Минсоку в душу, окончательно переворачивая ее вверх тормашками, отзывается мурашками по коже затылка и спины и ставит точный на все двести процентов ярлык. Минсок гей. Педик. Ущербный. Неправильный и больной. Но когда он видит Лу Ханя, голова пустеет за миг – и уже не важно, кто и что думает о сексуальных меньшинствах, как общество относится к ним же и, собственно, на первый взгляд безобидные одногруппники. Такой клевый парень, как Лу Хань, в жизни не окажется геем и не взглянет в сторону незаметного – с рыжими волосами и проколотыми ушами, как же – Минсока в огромных толстовках, скрывающих все еще тот ненавистный детский жирочек там, где его уже быть не должно. Но он есть. Как есть невыносимая, всепоглощающая симпатия к Лу Ханю, заигрывающему со всеми встречающимися по пути в аудиторию и в ней же девчонками. Минсок утыкается носом в разбросанные по столу листы и обещает себе не смотреть на Лу Ханя всю пару. Но сдается после нескольких долгих и томительных секунд, которые нужны Лу Ханю, чтоб понять – у него нет то ли карандаша, то ли ластика, то ли всего вместе взятого. А парни, обычно сидящие между ними, решают прогулять так некстати. И чего это место оставлять пустующее, решает Лу Хань, падая тощей задницей – Минсок знал, видел, оценил, но его все устраивает – совсем рядом. Так Минсок оказывается слишком близко и одновременно далеко к своей навязчивой идее. И до конца не понимает, что именно нужно Лу Ханю – он весь, его помощь или его работа. -Привет. Минсок кивает, натягивает рукава толстовки на похолодевшие пальцы и придвигает свои вещи ближе к середине. Лу Хань на этот жест отзывается тихим «спасибо» и конфеткой в кармане, которую Минсок находит уже по пути домой в забитом до отказа метро. -Ты дикий, - как-то говорит Хань на запредельно скучной последней паре, которую посещают самые стойкие и самоотверженные. Минсок удивленно вскидывает брови, поворачивается к довольному одногруппнику и не находится с ответом. Потому что какого хрена?! Хань широко зевает, в последний момент закрывая рот рукой – Минсоку хочется тут же отзеркалить его движения давящим глотку зевком, – и добавляет с хитринками во взгляде: – Как кот. Волосы твои рыжие… Сидеть рядом у них получается как-то случайно-специально: то Минсок забывается и путается в рядах и местах, то Ханю опять что-то нужно, а оборачиваться назад или тянуть за капюшоны или уложенные пряди девчонок спереди не вариант. И коленками под столом соприкасаться тоже случайно-специально, и заводить внезапные разговоры вроде этого, и помогать друг другу с рисованием. И Лу Хань-Лу Хань-Лу Хань. Минсок вовсе не думает про невидимые контуры своего будущего рисунка на лежащем перед носом листе. Пока Хань вертится сбоку, он пытается определиться в своих размытых на границах дозволенного и потерявшихся в дебрях морали желаниях: все-таки больше хочется нагнуть этого болтливого идиота или нагнуться перед ним самому? Все эти грязные, пошлые и странные гейские штучки Минсок знает давно, вот только теория и практика – вещи совершенно разные. А тело определенно требует мужских сильных рук, долгих поцелуев, прижатой к своей плоской мужской груди и хотя бы мужской коленки между разъезжающихся в стороны от одной только горячей фантазии ног. Неутешительные выводы напрашиваются сами собой. Минсок печально вздыхает, будто на его плечах лежит груз этого бренного мира, и да – невыносимо хочется смахнуть все лишнее со стола и упасть на него животом, спустив предварительно джинсы с трусами хотя бы до колен. Чтоб Хань хватал его за упомянутые рыжие волосы на затылке, кусал, облизывал, как сладкую и самую любимую конфетку, а потом вжикал ширинкой, терся своим крепким стояком и натягивал узкую девственную задницу до звездочек перед глазами и дрожи в коленках. Наверное, Минсок все же дикий. И секса ему хочется именно с Лу Ханем и именно дикого. Насколько это возможно в понимании маленького, тихого и с чистого, как хрусталик, сердечка Минсока. Минсок вспыхивает оттенками красного, которые имеются у него в палитре разложенной акварели, и удивляется сам себе. Узнал бы Джесок – подумал бы, что братца подменили. А все этот Лу Хань виноват, муркающий над ухом о чем-то своем, китайском. -Держи, - протягивает он один наушник, задевая пальцы Минсока своими. – А то скиснешь совсем. Минсок не против скиснуть, если рядом будет Лу Хань, его коленка под столом, которую он почему-то не отводит в сторону, его невозможные пальцы, нагло выхватывающие из рук карандаш, и его шевелящиеся словами китайской песни губы. Чего Минсоку стоит не мазнуть по ним кистью, а потом не воскликнуть «ой, ты испачкался!» и потянуться к запретному, но такому желанному плоду. Лу Хань – дерево. А его глаза и руки – чертовы яблоки, кусочки которых застревают у Минсока в пересыхающем горле. Минсок утешает себя тем, что столь специфические факультеты обычно не выбирают люди с навязанной жизненной позицией и штампованным мышлением, не позволяющим заглянуть за рамки дозволенного доисторических устоев. И что Хань, возможно, не убежденный натурал, коим хочет казаться двадцать четыре на семь, теша свое эго флиртом с каждой встречной. Минсок занимается сексом со своим несчастным и дающим сбои рядом с Ханем мозгом, ворочается с бока на бок, мнет одеяло и душит желание вскочить с кровати, рассказать все брату и попросить нормального совета. Минсок ведь самостоятельный взрослый мальчик, ему не пять лет, когда можно прятаться за спиной Джесока и перекладывать решение каких-либо задач на тогда еще маленькие и хрупкие плечики, наслаждаясь уже готовым результатом. Детство прошло, а проблемы остались все те же. Где-то между привет-Минсок-ты-свободен-после-пар и глупым смущением – начать бегать как спринтер никогда не поздно – Минсок не выдерживает и обреченно тащится к брату за помощью, грузно сваливаясь унылой серой кучей в кресло. И говорит, пока язык не начинает заплетаться, опустив взгляд на свои дебильные носки, готовый столкнуться с непониманием, осуждением, но никак не… -Всегда думал, что ты любишь члены, - не выдерживает братец и хихикает, за что получает игрушкой по своей пустой голове. – Уминни вырос, какая жалость. -Не издевайся! И не говори никому, особенно родителям. -Сейчас сделаю рекламу и развешу ее вокруг нашего дома. Уминни, ты такой прелестный, - ехидничает Джесок и тискает такие же, как у себя, щеки хмурого, разбитого, несчастного и безнадежно влюбленного Минсока, вздыхающего трагично, как неудовлетворенная барышня почтенного социального статуса. Минсоку лишь не хватает кружевных перчаток на руки и мундштука в накрашенные, ярко-алые фигурные губы. – Мой милый братик, я убью его, если он разобьет твое хрупкое сердечко. -Лучше скажи, что мне делать, - Минсок обреченно стекает по креслу и чувствует, что вот-вот разрыдается позорно, совсем как в детстве, громко и с обилием соплей. И это нормально – Джесок видел его плачущим, смеющимся, злым, веселым, голым и вывернутым чуть ли не наизнанку, пока родители не заставили их спать на разных кроватях. Ниже в глазах брата падать уже некуда, Минсок и без того валяется на самом дне, беспомощно дергая оттопыренным мизинцем. -Презервативы есть? Если ты знаешь, что это такое. У вас там одни педики и учатся. Все гораздо проще, чем ты думаешь. -Я не пед... -Да-да, ты всего лишь запал на человека, у которого член между волосатых ног болтается. Совсем не педик, - Джесок закатывает глаза – даже это у него получается как-то по-особенному, Минсок честно пытается не завидовать и в тон отвечает, поднабравшись смелости за прошедший год: -Я хотя бы не умру от болячки, которую можно подцепить у каждой третьей твоей спутницы на одну ночь. Игнорировать Лу Ханя несложно, думает Минсок, нужно всего-то сосредоточиться на лекции с историческим уклоном. И плевать, что выглядит Хань по-особенному круто именно сегодня: ухоженный, стильный и какой-то совсем невозможный с точки зрения слабенькой нетренированной выдержки. И с точки зрения глупой, слепой влюбленности – тоже. По отношению к миру людей это нечестно, Лу Хань ведет грязную игру, когда надевает браслет или крутит кольцо на безымянном пальце, когда смотрит косо с интересом, поправляя свой блядский ремень, когда лениво потягивается и не одергивает задравшуюся на плоском животе футболку. Минсок бы облизал его с головы до ног не только глазами, будь у него возможность плюнуть на свое вроде-как-врожденное-смущение-и-тихую-натуру, а потом попросил о чем-то жарком и постыдном с выключенным светом, под одеялом и душем предварительно. Разговаривать на лекциях этого преподавателя – все равно, что красной тряпкой перед быком размахивать. Поэтому Хань цепляет руку Минсока пальцем, привлекая внимание к своей царской персоне, и подкладывает под ладонь небольшой листик. «Ты свободен сегодня или как?» – читает Минсок и, кажется, краснеет до корней волос. У вас там одни педики и учатся. Презервативы есть? Член между ног. Лу Хань. Минсок сглатывает тяжелый ком в горле и непослушными пальцами тянется за карандашом, чтоб написать корявое «да» и тут же отвернуться к стене. Ведь она куда увлекательнее довольного выражения лица Лу Ханя – гладкая, симпатичного цвета, не режущего глаза, интересно, какой фактуры… У Ханя кожа наверняка гораздо приятнее наощупь, теплее, хоть по-мужски грубоватая и волосатая в причинных местах. Минсоку не важно, сколько и где у него волос – покоя не дает этот плоский живот, руки к которому тянутся потрогать, погладить, пощупать, проверить на наличие напряженных мышц под светлой кожей. И до судороги в ногах хочется укусить Лу Ханя где-нибудь в интимном месте, оставить синеющий след зубов, чтоб не сходил долго и мучил слабой ноющей болью. Напоминал, что есть такой человек, как Ким Минсок: профан в делах любовных, но если с рисунком помочь – почему бы и нет. Ладонь Ханя каким-то невообразимым способом оказывается на коленке Минсока – ну а что такого, подумаешь, места на столе мало. И вроде бы радоваться нужно, а вроде бы и страшно, вдруг издевается?! Минсок покашливает в кулак и первым пытается отодвинуть свою ногу, но Хань сильнее сжимает пальцы и усмехается, дописывая на листочке «я приглашаю тебя на свидание». А потом, когда заканчивается последняя пара, звонком оповещая о начале конца для Ким Минсока, Хань прислоняется плечом к стене возле выхода из аудитории и засовывает руки в карманы узких джинсов. Минсок сгребает вещи в рюкзак и едва передвигает ослабевшие ноги под сбивающийся ритм ухающего где-то в глотке сердца. Каждый его несмелый шаг – увеличивающийся в масштабах и неотвратимо приближающийся пиздец. -Почему я? – не выдерживает Минсок и все-таки задает первый в списке вопрос, царапающий острыми коготками все внутренности на протяжении последнего часа. Они, оказывается, оба любят кофе, который теперь нелепо течет с уголка губ по подбородку. Минсок, не жалея толстовки, вытирает лицо рукавом и отворачивается, спотыкаясь на совершенно ровном месте. Пальцы у Лу Ханя теплые и хорошо ложатся на живот – им там самое место, но не через несколько слоев одежды. -А кто, если не ты? – говорит Хань так, будто это одна из самых известных людям прописных истин. И смотрит, словно Минсок страдает последней стадией какой-нибудь неизлечимой болезни – почти сочувствующе, с жалостью и каплей нежности. Ведь на больных не обижаются и не сердятся, да? Хань вне университетских стен совсем приятный и тихий – как собственная комната после выматывающего дня. Или как теплая ванна с пенкой, в которую хочется спрятаться с головой и не высовываться, пока ситуация в мире не стабилизируется. От прежнего Ханя остаются лишь растрепанные волосы с отросшими корнями и улыбающиеся, напрашивающиеся на несдержанную наглость губы со вкусом выпитого латте. Минсок выбрасывает стаканчик в мусорку вместе со своей нерешительностью – читал, что сила самоубеждения работает на человеческом сознании весьма неплохо – и семенит вслед за ярко-красной кожаной курткой. Противный голосок братца – Минсок надеется, что у него не такой же – ехидно звенит в его рыжей голове, напоминая о витающей над головой ущербности и неспособности адекватно находить подход к людям. Внешняя дружелюбность Минсока затерялась где-то в дебрях его невеселых мыслей, заблудилась в неработающих на данный момент извилинах и окончательно смирилась со своей участью быть похороненной заживо. Кто, если не ты. Минсоку достаточно и этой фразы, чтобы идти за Лу Ханем куда угодно и соглашаться на что угодно. Достойная замена Джесоку во взрослой жизни. В воздухе пахнет приближающимся дождем, но сворачивать к метро, прощаться и ехать домой – это что-то уму непостижимое и невозможное для самого Минсока, дорвавшегося до своей навязчивой желанной идеи с морщинками вокруг глаз, без умолку болтающей то про необходимость нарисовать что-то нереальное с маленьким запасом имеющихся навыков, то про китайские баоцзы. И они продолжают слоняться по улицам, пока мышцы ног не сводит тянущей усталостью, а небо не сереет до отметки бежать-под-ближайшую-крышу-как-можно-скорее. -Минсок? – Хань оказывается совсем рядом, и Минсок случайно наступает ему на белый носок кедов, тихо извиняясь за свою природную невнимательность. Рядом с ними множество незнакомых людей, у которых хватает своих проблем, и большое здание «Coex». А губы Ханя вблизи еще более привлекательные, замечает Минсок, едва вслушивающийся, о чем безусловно важном ему пытаются сообщить в такой непосредственной близости от чего-то… дикого и долгожданного. – Ты меня боишься? Лу Хань серьезен, как темнеющая туча над их головами. А Минсок напуган, как бездомный облезлый кот рядом с ребенком и его намерениями тискать животное, пока оно окончательно не облысеет или не потеряет свой хвост. -Нет. А должен? – Минсок нервно дергает уголком губ, отступает на шаг назад – его личному пространству больно из-за близкого-далекого Ханя – и все равно оказывается в крепких объятиях. На них недовольно косятся прохожие, а от Ханя приятно пахнет легким мужским одеколоном. У Минсока совсем нет шансов стать нормальным. С самого рождения уже нет. -Тогда я собираюсь поцеловать тебя. Можно? Минсок чувствует, как на щеку падает тяжелая холодная капля, чувствует, как Хань стирает ее большим пальцем и задерживается где-то рядом с губами. Чувствует, как все переворачивается с ног на голову, как уверенная ладонь ложится поперек поясницы, нажимает, чтобы еще ближе и точно-теперь-не-отвертишься-Ким-Минсок. Минсок не собирается, поднимается на носочки и, схватившись за плечи, стянутые красной курткой, вместо лаконичного «да» целует первым. Это неожиданно даже для неба – оно взрывается прохладным и сильным дождем, когда дышать становится нечем, а губы краснеют. Минсок никогда не целовался, поэтому повторяет за Ханем – наклонить голову, провести языком и в который раз рефлекторно зажмуриться. С открытыми глазами неудобно и как-то неловко, а Лу Хань живой, не фантазия, горячий и знает толк в незамысловатых движениях языка и губ. Его рука гладит темнеющую из-за дождя ткань толстовки, а Минсок млеет и успевает умереть тысячу раз от осознания – это вечно неспокойный, яркий, шумный Лу Хань и он целует его. -Я провожу тебя, ладно? – неразборчиво говорит Хань прямо в губы и прижимает Минсока к себе так, чтобы спрятать в своей куртке, которая даже не достает до середины спины. Минсок забывает возразить привычное «я же не девочка!» и только кивает, стискивая тонкое запястье Ханя холодными пальцами. Это ведь не идиотский сон? -Ведешь себя, как влюбленная школьница, - замечает Джесок в выходные и даже перестает долбить клавиатуру стоящего на коленях ноутбука, придирчиво разглядывая валяющегося на диване Минсока в домашней майке без рукавов и коротких шортах, собирающихся ближе к округленьким ягодицам из-за непрекращающейся возни по скрипучей обивке. – И когда это ты начал приходить домой позже меня? Минсок неопределенно пожимает плечами и дожевывает последний кусок пиццы, набив свои большие щеки до необъятных размеров. Лежащий рядом с ним телефон громко пиликает, оповещая о новом сообщении. Младший на пятнадцать минут братик распускается, словно цветок, все хорошеет, светится под лучами дневного солнца и забывает про своих самых близких людей подозрительно часто, энергично набирая ответ на сообщение облизанными пальцами. И Джесоку несложно догадаться, кто именно стал для Минсока солнцем, потеснив его собственное укромное местечко на небе. -Как там твоя неразделенная любовь поживает? -Нормально. -И все? Ты что-то не договариваешь. -Мы встречаемся. Думать об этом и слышать настоящее подтверждение неутешительных мыслей – немного разные вещи. Джесок не знает, стоит радоваться или же ревностно запирать глупенького, маленького и наивного братика дома, отгоняя от него всех позарившихся извращенцев, не умеющих держать член в штанах. Ведь зависящий от него Минсок такой трогательный, милый, такой его. Это страшно. И неприятно до желчи во рту знать, что у Минсока есть кто-то ближе, важнее, дороже. Разве можно перечеркнуть за раз девятнадцать лет жизни бок о бок одним взмахом руки? Все те люди на одну ночь ничего не значат, ведь Джесок всегда возвращается домой, а Минсок… У Минсока другие приоритеты и его эта-идиотская-влюбленность-оказавшаяся-далеко-не-безответной. И нога Минсока симпатично смотрится на спинке дивана, такая бледная по сравнению с темной блестящей кожаной обивкой. Джесок откладывает ноутбук на пол и замечает то, чего замечать точно не стоило – кожа у Минсока чистая, идеально выбритая, издалека напоминающая струящийся под пальцами прохладный шелк. И такую невозможно не потрогать, находит соглашение с самим собой Джесок, пересаживается на диван и ладонью ведет от голеностопа к согнутой коленке правой ноги, выдыхая то ли с восхищением, то ли презрением: -Ну ты педик, Уминни. Тактильный контакт для них – дело привычное еще с раннего детства. Минсок не обращает на брата никакого внимания, только ноги сводит – у него под шортами дома белья никогда нет, а штанины широкие и показывают намеки на уже увиденное тысячу раз до этого – и не отрывается от переписки с этим своим любовничком. Джесок шлепает голое бедро и ставит подбородок на стиснутые коленки, наваливается на ноги Минсока и показательно капризничает: -Прервись ненадолго от своего виртуального секса в теории и поговори со мной. -Тогда перестань обзываться, - Минсок дергает коленкой вверх и нагло врезает Джесоку по нижней челюсти. – И я подумаю. -Когда ты стал таким противным? Где мой маленький Уминни? -Там же, где совесть твоя. Джесок в отместку кусает голую кожу рядом с костлявым коленом и успевает увернуться от очередного пинка недовольного и взъерошенного, как птенца, Минсока. Им бы в руки подушки и устроить турнир по избиению друг друга, как в детстве, с визгами, беготней по всей квартире и замечаниями от родителей. Дохляк Минсок всегда проигрывал и сдавался первым, барахтаясь под братом выброшенной на берег рыбкой, скреб пальчиками по полу и жалобно просил слезть со своей поясницы, потому что больно-ты-тяжелый-сейчас-задохнусь-мама-он-меня-обижает. -Давай как раньше? – предлагает Джесок и крепко сжимает обе ноги Минсока под коленками, не давая вырваться или лягнуться в третий раз. -Что? – лицо у братика недовольное, насупленное, но в глазах – заинтересованность. Еще бы он отказал своему обожаемому Джесоку. -Как будто я хочу надрать твою сладкую попку, а ты думаешь, что не виноват в неисправности моего нового плеера. Минсок обреченно стонет, закатывает глаза и убирает телефон, пока они его не раздавили под весом своих уже не совсем маленьких тел. Кто бы мог подумать, что плеер брата окажется тем еще подвальным ширпотребом. Через пятнадцать минут бессмысленной возни Минсок обижается по-настоящему, шмыгает носом и растирает ушибленное бедро, на котором постепенно проявляется синяк, грозящийся на утро приобрести непривлекательный оттенок загадочного космоса. -Не дуйся. Хочешь, поцелую? – Джесок уже не знает, как еще стереть с лица Минсока это детское выражение – таким можно манипулировать не только в пределах их семьи, но и вообще всем миром, греховно падким на сладких и пухлощеких мальчиков. – Мой плеер дороже твоих синяков, между прочим. Минсок не отвечает, отползает подальше, но Джесок тянет его за стопу обратно и, фыркая, прижимается губами к натертому теплому местечку, с ума сходя от восторга и любви к гладкости этих шелковистых бедер, раскинутых специально для извиняющейся ласки. -Все, прекрати, мы квиты, Дж… Ну что ты де-е-е-лаешь? – хнычет Минсок, когда зубы сжимаются совсем рядом с ушибом. – Отпусти меня. И не подходи близко больше никогда вообще. -А как ты без меня? -Как-нибудь. Джесок хмыкает, шлепает резинкой на шортах брата и все-таки перестает мучить мягкие бедра с внутренней стороны. Он знает, что Минсок без него не сможет, хоть и бежит к телефону при первом же намеке на вибрацию или осточертевший свист. Они почти как одно целое, идеально дополняют друг друга, как инь-ян. И никакие влюбленности не смогут стать между ними. Джесок отпускает Минсока и не может не спросить напоследок: -У вас что-нибудь было? -И не будет, если ты мне что-нибудь откусишь. Через двадцать минут, сидя на кухне за чашкой кофе в гордом одиночестве, Джесок задумывается – а не откусить ли все-таки? Чтоб наверняка. Минсок ненавидит разницу в пятнадцать минут, Лу Ханя и бесконечные пары, потому что они неожиданно для остальных теперь всегда сидят рядом и как не касаться друг друга украдкой, пока никому нет до них дела? Испытание на выдержку начинается с того самого дня, когда Хань предложил сходить на неудавшееся из-за дождя полноценное свидание, а со звоном будильника по утрам становится все изощреннее, длительнее, нервирующее. Оно змейкой скользит в грудной клетке, падает в живот, а оттуда предпочитает выбираться через натянутую ткань белья и сомкнувшийся на члене кулак под прохладным душем. Минсок бы вытащил ее за хвост через глотку, да вот только пришлось бы вывернуться наизнанку. Не меньше. Поцелуи Ханя невероятно вкусные и вызывают зависимость похуже наркотиков, которые Минсок никогда не пробовал и пробовать не собирается, но понаслышке знает – это то еще дно, из которого в большинстве случаев не выбираются. С Лу Ханем так же: попробовал один раз, размазывая дождь по лицу, и встрял надолго, вмазался, влетел в стену, как на неожиданном повороте, укатился к чертовой матери в откос. Навсегда звучит слишком романтично и лживо. Слово «надолго» подходит Минсоку, разрисовывающему край листа в свое серое грифельное и дожливое отчаяние, куда больше. Пятнадцать минут рядом с Ханем – вечность, умноженная на неизмеримое количество тяжелых вздохов, игривых взглядов, поглаживаний коленки под столом и закручивающихся в солнечном сплетении нетерпеливых порывов выбежать из аудитории прямо сейчас, схватив Ханя за тонкое запястье. А дальше – как получится и как придется с неизменными обтираниями спиной кафельных стен в мужском туалете под аккомпанемент чавкающих звуков и сбившегося дыхания. Лу Хань стреляет своими накрашенными глазами в упор, сердце – и заберите же свой приз, мсье, готовый на все хоть здесь, посреди смертельно нудной пары, и пулю забрать не забудьте с места преступления, когда наиграетесь вдоволь. Минсок сжимает ноги, потому что коварная ладонь ложится на внутреннюю сторону бедра, и сопит на всю аудиторию. По крайней мере, так кажется ему. -Давай уйдем после этой пары? – шепотом предлагает Хань, наклонившись близко-близко. – Мне надоело. А мне джинсы твои узкие надоели. И взгляды многообещающие. И ремень этот твой. И бездействие твое тоже. Мысленно Минсок давно решился на что-то горячее и желанное, а внешне – все так же смущенно втягивает голову в плечи, когда Хань дышит ему куда-то за ухо и выжидающе замирает кончиками пальцев на пояснице. Глупо отрицать, что их не только тянет друг к другу, мажет по губам бесконечными поцелуями и сплетенными пальцами под столом. Минсок хоть и неопытный, неуклюжий и стеснительный, а бежать от своих хочу и дальше, спотыкаясь на каждом быстром шаге, сил не остается. И он позорно валится Лу Ханю в ноги, носом тычется в кеды, как собака, просящими глазами выворачивая все вместе с душой наружу. Все случается как-то быстро в череде выматывающих будней и с плохо отмывающимся после скульптуры руками. -Хань, подожди, я не… - Минсоку трудно возражать слюнявым поцелуям и требовательным толчкам в грудь по направлению к одной узенькой кровати. У них есть не больше часа до прихода в общежитие соседей Лу Ханя. Это волнительно, страшно и долгожданно одновременно. Минсок все-таки падает спиной на безобразно наброшенное на кровать одеяло, сам расстегивает замок на лишней теперь уже толстовке и тянется к Ханю за успокаивающим медленным поцелуем, пока ловкие руки расстегивают джинсы и тянут их по бедрам вниз. -Не могу ждать, - выдыхает Хань в вытянувшуюся шею и трепетно гладит вздымающуюся от тяжелого дыхания бледную грудь с острыми торчащими сосками. Они аккуратные, маленькие, твердые и идеально мнутся в пальцах. Минсок в ритм сжимающихся на груди ладоней вытягивается, упирается в кровать затылком и нетерпеливо ерзает под Ханем, собирая задницей бесформенную кучу из одеяла, простыни и не сброшенных на пол джинсов. – Ничего не могу. Ты такой… Минсок вздрагивает и ведет плечами, когда Хань кусает и лижет множество проколов в ухе, вгрызается в них зубами, как дворняга в кость – словно это все, что у нее есть. Чтобы не сойти с ума, остаться в сладкой реальности с выступившим на щеках и груди смущением и томными вздохами через стиснутые зацелованные губы. Ведь в ней есть Минсок, а Минсок – единственный и важный человек, который необходим Ханю, как кислород. -Знаешь, как часто я представлял это? Как буду целовать тебя, раздевать, трогать там, где другим нельзя, - бормочет Хань и отстраняется, чтобы рассмотреть сжимающееся, разогретое одними лишь поцелуями тело, так робко скрываемое согнутыми коленками в самом интимном и чувствительном. Минсок грызет щеку с внутренней стороны, потому что да, он тоже представлял – и не раз – Ханя главным героем своих мокрых фантазий-желаний. Ему хочется прекратить это и не прекращать вообще никогда, раскрыться до основания, отдаться во власть рук и губ и получать лишь свою крупицу удовольствия от банального осознания происходящего: вот он, парень-мечта, раздевается для Минсока, целует, поглаживает неуверенно и с боязнью спугнуть, совсем непохожий на себя перед толпами студентов. Хань обводит гладкую кожу выбритых ног, как-то тяжело вдыхает и ложится сбоку, чтобы опустить влажную от волнения ладонь на мягкий живот, под которым двигаются и напрягаются мышцы. Минсок подставляет плечи под влажные поцелуи, трет коленки друг о друга, потому что между ног все постыдно ноет и требует более откровенных ласк хотя бы рукой, и вслушивается в горячий шепот рядом с ухом: – И твои бедра, расплющенные об мою грудь. И как ты будешь смущенно губы кусать, пока я делаю это. Хань игнорирует слабые сопротивления – скорее рефлекторные, чем настоящие – и сжимает член пальцами, свободной рукой отводит волосы за ухо и обсасывает так полюбившиеся уже давно проколы. У Минсока обнаруживается где-то под ребрами острая необходимость в еще нескольких пар рук Ханя – чтоб везде и глубоко, чтоб усмирить внутреннего демона, требующего все и сразу немедленно. Ноги разъезжаются в стороны как-то сами, позволяя Ханю удобно соскользнуть рукой ниже и начать эти медленные дразнящие движения вверх и вниз с поцелуями по линии челюсти и укусами в изгиб влажной от пота шеи. Минсоку тесно в этой вселенной, тесно на этой кровати, но он продолжает жаться к горячему худому телу, скрести ногтями по костлявым плечам и в нетерпении вести бедрами по кругу, вскидывая их вверх навстречу незамысловатой ласке. Так и происходит прощание с детскими невинными отношениями? Если да, то Минсок готов оплакивать свою невинность ежедневно, лишь бы рука Ханя гладила его член, а губы прижимались к острым косточкам ключицы. Милашка Минсок теперь точно не маленький мальчик, прячущийся где-то позади своего брата. -Х-хань… -Да? -Я хочу, - Минсок облизывает сухие губы и останавливает двигающуюся у себя между ног руку, больно схватившись за запястье. Это слишком много для него, не знающего толка в постельных утехах с другим человеком, а не своим кулаком. Хань приподнимается на локте и отводит рыжую челку со лба, оглаживает красные щеки и уголки губ. – Я хочу тебя, Ханни, очень хочу. -Мы не успеем. Хань обреченно стонет и вжимается взмокшим лбом в дернувшееся плечо – ему до судорог в пальцах рук и ног хочется навалиться на Минсока сверху и растянуть сладкую округлую задницу хотя бы пальцами, побывать там, внутри, доказать свое несомненное правообладание. Потому что Лу Хань жуткий собственник и тупой ревнивец, Минсок нужен ему целиком и полностью: от этого сбившегося громкого сопения до вымытых и подозрительно ухоженных пяточек. Лу Ханю нужно знать и видеть, как Минсока ломает и выгибает на кровати от его точечных прикосновений к мышцам пояса и бедер, слышать, как Минсок душит стоны еще где-то в глотке, пока его член умело растирают в кулаке, не забывая про медовые поцелуйчики-говорящие-что-все-хорошо-расслабься-это-ведь-я. Наконец, Лу Ханю нужен Минсок – не только его симпатичное мягкое тело, но и тщательно скрываемая за красными щеками наивная инфантильная душа. И пачкать жалко, и до одури хочется. Ведь рано или поздно кто-то утянул бы Минсока в эту трясину из постыдного желания, страсти и примитивных движений узкой попки на чем-то твердом и скользком. Хань выныривает из своих тяжелых мыслей, когда Минсок шевелится рядом, поворачивается к нему лицом и тянется за поцелуем – таким, когда пошлое трение языков и вздохи в раскрытый рот не кажутся чем-то уродливым и неправильным. Хань перекладывает ладонь Минсока на свой член, показывает, как удобно двигаться им обоим, и обещает себе, что не растопчет то хрупкое и отзывчивое, подаренное ему по такому счастливому стечению обстоятельств через затяжные поцелуи, пальцы в волосах и на члене, бесстыдных, но таких возбуждающих «Ханни». А трение их тел друг о друга – один из способов быть ближе, если нельзя под кожу и в вены вместо крови, показать, как-то выразить свою необходимость и зависимость. Так почему бы и не. Минсок глотает осточертевшие за последние пару дней таблетки от зудящей в носу и горле простуды, плетется на кухню, поправляя на ходу сползшие домашние бриджи, и включает электрический чайник. Ленивый вечер пятницы подкрадывается сзади, обвивается руками поперек живота и дышит на ухо бодро, весело: -Ты сегодня никуда не идешь? -Нет. -Отлично, - Джесок активно наглаживает живот через ткань теплой кофты – гребаная температура вынуждает кутаться в несколько пар носков и таскать все старые завалявшиеся на дне шкафа тряпки, запятнанные красками и пролившимся кофе – и довольно улыбается, что слышно по его приторно сладкому голосу. - Уминни, мне скучно. -А что я сделаю? - Минсок шмыгает сопливым носом и хочет зарыться в складах теплого одеяла хотя бы на ближайшую вечность, пока ломота во всем теле и характерные признаки ОРЗ или ОРВИ не отпустят ослабленный с рождения организм. Плохо болеть, когда начинаются вездесущие зачеты, а у тебя еще и парень появляется, не обладающий собственной жилплощадью, где можно было бы спрятаться ото всех и провести время с пользой, не покидая пределов развороченной кровати с утра до вечера. В такие моменты Минсок всегда жалеет, что до сих пор живет с родителями, и удивляется сам себе: раньше мысль о самостоятельном существовании в отдельной квартире вызывала ужас, подкатывающую к горлу истерику и желание навсегда запереться в комнате, если Джесок останется рядом. Теперь Минсок теряется где-то между привычкой быть с братом и необходимостью контактировать с Ханем не только на парах, но и после где-нибудь в тихом и укромном местечке только для них двоих. -Что-нибудь особенное. Ты знаешь, что я скучаю? – губы Джесока чавкают рядом с проколотым хрящиком, посылая по позвоночнику рой неспокойных и неприятных мурашек. – Пропадаешь со своим этим китайцем целыми днями. Даже родители заметили, что я чаще дома нахожусь. -Мне нельзя и шага за порог сделать? Я не маленький и сам могу... -Конечно, не маленький. Но глупый и слишком добросердечный для этого жестокого и грязного мира. -Прекрати мне на ухо гундеть. -Это серьезные вещи, Уминни, ты такой неопытный еще. Послушай же меня. -Не хочу, - упрямится Минсок и выскальзывает из ослабевших объятий все той же золотой и недоступной миленькой рыбешкой. Джесок тянет руки снова, но грозится быть ошпаренным закипевшей в чайнике водой – Минсок все такой же неуклюжий растяпа, как раньше, лишь немного выше ростом и шире в плечах. – Ты какую-то ерунду несешь. -Ты меня больше не любишь? -Как тебя любить такого. -А кто тебе помогал в детстве сопли подтирать и попку мыть? -Я бы и сам мог. -Особенно когда братик-ну-пожалуйста-пойдем-со-мной-я-один-не-могу. -Ладно, хорошо, - Минсок сдается с тяжелым вздохом и почти переливает дымящуюся воду во второй – не своей – чашке. Делить все на двоих выходит как-то автоматизировано и неосознанно, не обязательно говорить о таких вещах вслух. А словесные перебранки у них случаются все чаще и приводят к сопливо-унылому настроению со всеми вытекающими последствиями друг у друга на плечах под смех или вой героев идущего по телевизору фильма. Родители тогда оставляют их в покое и предпочитают не вмешиваться, боясь нарушить воцарившуюся в квартире тишину и идиллию. Минсок оборачивается, утыкается носом в гладкую щеку и – как всегда – капитулирует первым, потому что брат не отступит и будет приставать со своим «ты меня не любишь» весь оставшийся вечер – и хорошо, если только сегодняшний: – Я тебя люблю. Доволен? -А можешь еще яблоко достать для меня? -А ты можешь не упоминать Ханя при любой возможности? -Нет, это ведь всегда тренд. Как он, кстати? -Сам себе яблоко ищи, - Минсок фыркает, как кот, выходит из кухни со своей чашкой и опасно едет носками по скользкому паркету. Джесок вовремя оказывается рядом и ловит братика крепкими руками, не выпуская ни через пять секунд, ни через десять – даже когда опасность совсем минует пока еще сухие ноги и начищенный до блеска пол. Минсок чувствует, как ворот его кофты оттягивают в сторону, и почему-то краснеет, прощаясь с воспоминаниями о тихой и ленивой пятнице. Просил же Ханя не переусердствовать и перестать кусать за шею. -Я могу поздравить тебя с началом взрослой пидорской жизни? – Джесок давит указательным пальцем на место яркого засоса, неудачно замазанного тональником, и гаденько усмехается в затылок: – Расскажи мне все подробности. Понравилось попкой на чужом стояке елозить? -Иди ты в задницу. -Уминни, это твоя прерогатива. -Ты сейчас своей передней прерогативы лишишься. И никакая любовь с семейными узами меня не остановят. Тогда Джесок понимает, что перебарщивает, а наивный братик злится по-настоящему, забавно раздувая ноздри и сжимая чашку до побеления костяшек. Минсок показательно вздергивает нос и отворачивается при любой попытке Джесока поговорить о, несомненно, интересном, интимном и помеченном красно-черным кружком с возрастными ограничениями. Том самом, что не дает спокойно спать по ночам, нервно подбрасывая на мягком матраце и гадко облизывая голые, торчащие из-под одеяла ступни. Джесок не хочет думать о повышающемся градусе чувства собственничества, когда воспаленный ненужными фантазиями мозг так глупо коротит на мелочах вроде сегодняшнего засоса на чувствительной шее, на пиликающем сообщениями телефоне и дурацкой улыбке, которая появляется на лице Минсока и адресуется абоненту, подписанному в контактах как «Ханни». Джесок киснет в своих неправильных ощущениях, как передержанное вино, оседающее на языке омерзительным вкусом и соответствующим запахом. О том, что шея Минсока чувствительная, Джесок знает давно – сколько же удовольствия ему приносило когда-то издевательски дуть в нее по утрам или ночью и получать за это локтем по ребрам. С каждым днем Минсок теряет по крупице своей детской зависимости, а Джесоку обидно и трудно признаваться в этом самому себе. -Пошли спать? – Джесок протягивает Минсоку свою ладонь и не может сдержать довольной улыбки, когда братик покорно плетется следом, останавливаясь только перед кроватью. -Ты будешь тут? -Я же говорил, что скучаю. -Не шевелись. -Не могу, - Минсок расстегивает первые пуговички на тонкой рубашке с короткими рукавами и ведет затекшей шеей по кругу. – Тут душно и у меня все болит. -Не ной, - Хань сосредоточенно всматривается в недовольно скривившееся лицо, потом переводит взгляд на зажатый планшетом лист и шумно чиркает твердым карандашом, делая контуры более четкими и уверенными. – Я скоро закончу. -Одно твое скоро было еще час назад. Минсоку хочется вскочить с твердого стула, который превращает его задницу в одну болезненную сплющенную и противно тянущую – как будто там, в пояснице, рождается новая вселенная, требующая максимум внимания и концентрации – точку, хорошенько размяться и упасть на какую-нибудь мягкую горизонталь. У них зачет завтра у одного из самых вредных преподавателей университета и по совместительству последний день, когда можно сдать все свои задолженности. А Лу Хань, упертый болван, не повышает собственный коэффициент полезного действия и не отпускает Минсока заниматься действительно важными делами. И как его терпеть такого? -Если я зря просижу все это время, - Минсок стирает каплю пота, бегущую по виску, и старается принять прежнюю позу. – Заставлю тебя голышом позировать на площади рядом с памятником королю Сечжону. -Договорились. Минсок разочарованно поджимает губы и тихо воет – Хань невозможный, его бы пнуть под задницу тощую за все испытываемые мучения, да побольнее. Но Минсок не может не признать: выглядит он весьма привлекательно, пока пытается перенести увиденное на затертый листочек бумаги с помощью одного лишь карандаша. Минсоку нравится графика, пока она не касается его лично – руки почему-то начинают расти не из того места, и предпочтение в целом отдается акварели. Хань же не любит возиться с водой и кисточками, но если заставляют – старается из всех сил, хоть и не показывает этого внешне. Минсоку интересно наблюдать за Ханем в процессе работы, но лишь до тех пор, пока тело не превращается в кусок задеревеневших мышц. И пока мозг не начинает подвисать, как доисторический пентиум, на сжимающих карандаш испачкавшихся в грифеле пальцах, тонких запястьях и голых предплечьях. В комнате становится жарче, чем в преисподней, и Минсок неловко елозит задницей по скрипнувшему, грозящемуся развалиться под его весом стульчику. -Расстегни еще немного, - тихий голос плывет по расплавленному воздуху и ударяет в мозг пузырьками прохладного шампанского – от него бы сейчас Минсок не отказался, пусть и не пьет. Маленькие пуговицы не поддаются непослушным рукам, Минсок встречает темный взгляд – о, в нем пляшут не только черти – своим и понимает, что с зачетом и недоделанными работами можно смело попрощаться до долгой и тяжелой ночи. Минсок весь напрягается и дышать перестает некоторое время, что его обнажившийся участок на груди облизывает теплый комнатный воздух. Хань смотрит на него, в него и будто сквозь одежду – видит то, что Минсок давно не пытается скрыть, отказавшись от смущения и глупых убеждений общества о ненормальности подобных отношений. Ненормально – это не касаться Ханя, не целовать его и не плавиться под его пристальным взглядом неспособной сопротивляться вязкой субстанцией. И сейчас, когда Минсок сидит перед ним всего лишь с расстегнутой наполовину рубашкой и вывернутыми наизнанку чувствами – бери, пользуйся, видишь же, что ради тебя все, – это откровеннее трения обнаженных тел и страстного шепота на ухо. Настроение из ворчливого резко уплывает в какое-то трогательно-сентиментальное, Хань чувствует этой своей кожей, откладывает почти законченный рисунок и опускается перед Минсоком на пол, кладя ладони на стянутые джинсами коленки. В его глазах больше, чем в упаковке презерватива и шлепках голой кожи об кожу. Минсок тянется рукой сгрести сухие жесткие волосы на макушке, собрав челку со лба, и переполняется какой-то иррациональной всему происходящему радостью от того, насколько Лу Хань, его шкодливый одногруппник с манией казаться мужественным на людях, близкий и настоящий в этой своей уязвимости. Лу Хань, саркастичный и упертый, сидит перед ним на коленях и отводит голову, подставляясь под ласковые прикосновения, как собака. Лу Хань, любящий выделываться, готов целовать Минсоку липкие ладони, тыкаться носом в живот и обнимать за пояс, ползая где-то в ногах. -И я все же хочу попробовать кое-что, - Хань улыбается и закрывает глаза, когда Минсок чуть царапает кожу головы короткими ногтями. -М? -Нарисовать тебя на своей кровати и совсем без одежды. В какой-нибудь соблазнительной по… Минсок, больно, не дергай, - Хань вытаскивает сжавшиеся в волосах пальцы и прижимается губами к середине ладони. Лу Хань, ходячая катастрофа, позволяет прощупывать, упиваться своей зависимостью – и в этом нет ничего жалкого, такого, что бы сделало из него посмешище. Потому что Минсок зависим от него не меньше. Влажный язык скользит по указательному пальцу вниз, останавливается между ним и средним, и Минсоку становится дурно – мороженое летит на асфальт вместе с рассудком, влажным громким шлепком привлекая внимание незнакомых людей. -Я руки не мыл, - севшим голосом считает нужным сообщить Минсок и шевелит онемевшими пальцами, по которым издевательски медленно двигаются сладкие губы. – Ты можешь… -Ну и что? – Хань прекращает облизывать липкую ладонь и смотрит своими глазами предельно честно – действительно, всего лишь помог избавиться от неприятного ощущения испачкавшихся в мороженом пальцев, какая разница, что о них на данный момент думают прохожие? Руку грязную облизать, в потную шею носом уткнуться, спустить трусы до колен в самом неожиданном месте и, наплевав на все санитарно-гигиенические нормы, отдаться сладкому и постыдному удовлетворению элементарных человеческих потребностей – все это Лу Хань делает без задних мыслей, ведь это Минсок. А с Минсоком все хорошо и по умолчанию не может быть неприятно. С каждым своим поцелуем и откровенным прикосновением Хань выколупывает длинными пальчиками что-то внутри, постепенно лишая Минсока всякого стеснения, размыкая губы для несдержанных вздохов, ненавязчиво раскрывая для себя везде и полностью – чтоб не осталось никаких преград в виде одежды, мыслей, расстояния между их обнаженными и возбужденными телами. Чтобы Минсок понял – в этом нет ничего страшного, если ты любишь человека настолько, что разговоров и улыбок мало, сплетенных пальцев мало, интимного шепота на ухо мало. Мало всегда и как с этим бороться – вопрос спорный. Можно впустить в себя до основания, до болезненно-сладкой тянущей под сердцем откровенности, показаться с наихудшей стороны, когда вариантов более не остается. А можно дать им обоим то, чего они хотят уже давно, но ходят вокруг да около, не решаясь клеймить завертевшиеся вдруг отношения случайным сексом. Минсок дышать перестает, когда Хань облизывает губы и безобразно вытирает руки о свои джинсы – будто салфеток в двадцать первом веке до сих пор не придумали на крайний случай, стукнуть бы его по лохматой голове за это, – нащупывает в кармане телефон и быстро набирает сообщение брату с просьбой не появляться дома раньше положенного. Тянуть дальше, изводя друг друга прозрачными, как плавящийся вокруг них воздух, намеками невыносимо. Лу Хань – это что-то невозможное, нелогичное, но такое нужное. Минсок нисколько не сомневается, когда вталкивает его в свою пустующую до возвращения родителей и Джесока квартиру, стаскивает с плеч красную кожанку и толкает к ближайшей стене, затыкая удивленный вздох быстрым поцелуем. -Какой ты сегодня… - все-таки удается сказать Ханю в требовательный и жадный рот Минсока, переместить руки на округлую задницу и сжать ягодицы через два слоя ткани, поглаживая точно по шву. Минсок отстраняется так же резко, как начал, вглядывается в изученное до мелочей лицо и расправляет футболку на груди Ханя, выдыхая в уголок губ: -Я в душ. Собственные демоны требуют хоть капли внимания, поэтому Минсок забывает про защелку, быстро раздевается и ныряет в кабинку душа, чуть не разбивая лоб о стеклянную дверцу. Руки дрожат, когда он пытается выдавить пахнущий морем гель на ладонь, а слух режет стук закрывшейся двери. Хань такой же голый и горячий, как льющаяся сверху вода, аккуратно ведет кончиками пальцев по бокам и дышит в затылок. Он разворачивает Минсока к себе лицом, толкает ближе к стене, где на лицо не льется вода, и целует-целует-целует, размазывая пену по выгибающейся дугой спине и бедрам, игриво опускаясь ладонями на поджимающийся живот. Минсок бьется затылком о стену позади себя, хватается за мокрые плечи и рефлекторно встает на носочки, чтоб избежать ласковых поглаживаний, но безрезультатно: -Что ты делаешь? -Мою его. Ты ведь за этим сюда пришел? Чтобы он был чистый и вкусный, если тебя это так волнует, - Хань смеется хрипло и чуть сжимает член в кулаке, окончательно разрушая выстроенную терпеливыми пальцами Минсока нежно-романтическую атмосферу. Они увязают в этой простой пошлости с головой – нежничать нет ни времени, ни желания. Минсок ловит губы Ханя своими и чувствует, как его вжимают в стену, как на них льется вода, как рука хорошо двигается вверх и вниз, как это все приятно его раздразненному пробными подходами друг к другу телу. -Ханни, заткнись. -Смотри, ему нравится. -Не издевайся, – жалобно хнычет Минсок и съезжает спиной по влажной стеклянной стене, пошире расставляя ослабевшие отчего-то ноги. Они кое-как смывают с себя мыло и вываливаются из душа, скользя мокрыми ступнями по белому кафелю. Минсок тащит Ханя к своей спальне, но оступается где-то совсем рядом – и опять больно встречает лопатками стену, к которой его пихают, как ничего не весящую тряпичную куколку с блестящими искусственными волосами и безжизненными глазами-пуговичками. В ванной горит свет и, кажется, все еще капает вода. Сейчас Минсоку плевать на все, что не касается опускающегося на колени Ханя, его смыкающихся на головке члена губ и влажного языка, натирающего чувствительную покрасневшую кожу. Это дико, но выносит последние остатки мозгов заполняющими черепную коробку примитивными звуками и движениями лохматой головы: -Ханни-и-и-и, поднимись… Увлеченный Хань мычит что-то неразборчивое, будто у него леденец за щекой, и смотрит снизу вверх на Минсока, идущего красными пятнами, как маленький доверчивый ребенок. Минсок понимает, что Ханю ничего не стоит взять его член в рот и без душа в туалете какого-нибудь общественного места, и воспаленный мозг начинают долбить идиотские мысли с ворочающейся под ребрами ревностью – сколько у него было таких, со сколькими он спал и скольких ублажал своими губами? Скольким говорил не-могу-без-тебя-не-отталкивай-пожалуйста? Минсок вплетает пальцы в растрепанные мокрые на кончиках волосы, тянет назад и вжимается тазом в стену, чтобы уйти от скользящих по члену покрасневших губ. Получается с трудом, потому что еще никто не делал этого с Минсоком – и оттого все ощущения сильнее, ярче, шумят в ушах и бухают в пересыхающей глотке сошедшим с ума сердцем. -Что-то не так? – Хань не спешит подниматься, обводит языком головку и сжимает у основания, когда Минсок обреченно стонет сквозь стиснутые губы, царапает ногтями стену и пытается врасти в нее, испариться, исчезнуть. Лу Хань слишком хорош для него, глупого и неопытного. Что Минсок может ему дать вообще? Необратимый процесс запускается в симпатичной рыжей голове со скрежетом застарелых шестеренок, а Хань видит и проходится успокаивающими поцелуями по напряженному паху, животу, кусает под пупком, оставляя след своих зубов. -Минсок, не молчи. -Я не знаю, - голос совсем тихий и срывающийся – будто Минсок вот-вот собирается заплакать позорно, опускается спиной по стене и обнимает Ханя за шею, заползает на колени, вжимаясь близко-близко. – Я не знаю, что делать. Хань облегченно вздыхает куда-то в висок, отводит рыжие волосы на затылок и целует скривившиеся губы: -Не думай сейчас. Вообще. Все хорошо, веришь? А у самого внутри все натягивается, рвется от предвкушения и идиотской радости, что Минсок волнуется об этом, боится не понравиться или разочаровать. Прохладное покрывало гораздо приятнее твердой и шершавой стены, Минсок расслабляется и позволяет уверенным рукам раздвинуть свои напряженные бедра, а под поясницу подложить подушку – все как прописано. Хань старается не торопиться, когда размазывает по своим пальцам вязкий прозрачный гель, а потом гладит ими между поджимающихся ягодиц: -Не спрашивай. Минсок бы обиделся – какого черта он таскает с собой презервативы и смазку?! – но вот ощущения растягивающего узкую задницу пальца куда более живые и сильные. Это странно, неприятно и дико – все происходящее в принципе дикое, как пиздец. Ты дикий. Хань громко целует согнутые коленки, внутреннюю сторону раскинутых бедер и не может устоять от соблазна и не прикоснуться к твердому стояку, упирающемуся в подбородок. Минсок ерзает по кровати, выталкивает подушку из-под себя этой возней, и мечется между хорошо и плохо, пока Хань проталкивает в него палец и облизывает член, жмурясь от смеси разворачивающих грудную клетку ощущений. И никто из них не слышит стук входной двери, ударившиеся о пол тяжелые кеды и шаги. -Мин… Минсок дергается так, что попадает коленом Ханю по лицу, весь сжимается и отползает к изголовью кровати, прикрываясь той самой запачканной в излишках смазки подушкой. Хань трет щеку, медленно поворачивается... и у него совершенно точно двоится в глазах. Потому что на пороге стоит Минсок, только волосы у него не рыжего цвета, а черного, настоящего. -Э, привет? Последний раз так стыдно Минсоку было несколько лет назад: мама случайно заметила в новостной ленте интернета намеки на полураздетых девушек и тем же вечером подослала отца прочитать лекцию о половом созревании, будто в школе их этому не учили. Будто это не первая обсуждаемая тема в подростковом возрасте. Будто об этом не шушукаются в классе на переменках, пересказывая, в каких позах и где мужчина нагнул женщину с порно-диска, случайно найденного дома в шкафу. Джесок качает головой, закатывает глаза и пускает омерзительные шуточки-намеки даже при родителях. Мама удивленно хлопает глазами, отец перестает слушать голос ведущей новостей, а Минсок уходит в свою комнату и громко хлопает дверью. -Ну, прости, - Джесок наваливается сзади на сгорбившуюся спину, чмокает голое плечо и тискает мягкие бока. Минсок дергает локтями, грозясь выбить почки или печень, шипит и всячески показывает свое недовольство, замешанное на крепком цементе обиды. – Прости-прости-прости. Хочешь, помогу своими пальчиками? Минсоку хочется истошно завопить «мама-а-а-а» на всю округу и выбросить обнаглевшего братца из окна собственной спальни, потому что жить с ним под одной крышей после случившегося невозможно. Неловко и вообще вывернуться бы внутрь, спрятаться от ехидных взглядов и провокационных движений языка за выпирающей щекой. Это хуже, чем пройтись по улице голым. Это хуже, чем оказаться пойманным мамой или папой за горячей дрочкой на грязное порно. Это хуже, чем целоваться взасос перед всем университетом и строгим деканом в том числе, а потом стоять на ковре с опущенной головой и слушать что-то про выговор. Когда две параллельные, но безусловно важные вселенные сталкиваются каким-то непонятным и нелогичным способом, схлопываются и взрываются, не остается ничего – только смириться и попытаться выстроить все заново из остывающих угольков, пачкая руки в звездную серебрящуюся грязно-серую пыль. От нее зудит в носу и щиплет в глазах. -Ты все еще дуешься? – Джесок ложится на кровать спиной, складывает руки под головой и явно не собирается двигаться со своего пригретого места, пока Минсок не скажет «нет-братик-как-я-могу-обижаться-на-то-что-ты-издеваешься-надо-мной» и не упадет в раскинутые объятия, тычась носом доверчиво в шею или щеку. – Я не видел твое сообщение. Сколько еще раз извиниться? -Достаточно прекратить эти твои… эти… - Минсок неопределенно взмахивает рукой и устало хнычет, пряча лицо в ладонях. – Ты меня понял. -Ты бы себя видел. А задница у китайца ничего та… мвхн, ты чего, задушишь сейчас! Минсок сдувает челку со лба и бросает подушку в сторону, слезая со слабо трепыхающегося братца – не ожидал, что злой милашка Минсок способен на такое. Минсок, оказывается, весьма способный мальчик, если захочет чего-то по-настоящему – неудачи в футболе из-за слабой физической подготовки не считаются. Белок его глаз в красной сеточке лопнувших сосудов, Джесок перестает хихикать и тянет Минсока к себе, обеспокоенно заглядывая в блестящие глаза. -Ты ревел что ли? – Минсок отворачивается и мычит отрицательно, но Джесока обмануть практически нереально – лишь в исключительных случаях или нетрезвом состоянии, когда кровать и подушка являются единственными во всем мире до утра. – Ревел, я вижу. Приходится проглотить едкое «из-за меня?» и погладить брата по рыжим и облезшим волосам, пахнущим новым шампунем. Джесок думает, что Минсоку было бы неплохо и с чем-то более светлым, свежим, но говорить вслух не решается – вдруг братик поймет не так и опять начнет беситься, спинывая ногами в теплых махровых носках со своей кровати? -Тебя это так задевает? – Джесок гладит мягкую мочку и ведет пальцем по изгибу хряща, останавливаясь у холодных маленьких сережек. Минсок в его руках постепенно затихает, расслабляется и позволяет себя обнимать, поглаживая по спине с торчащим через майку кривым позвоночником. Досиделся в своей комнате до сколиоза и ушедшего в минус зрения. – Ладно, давай ты скажешь, когда мне можно будет вернуться домой, чтобы вы хорошенько пошалили, м? Ответом служит укус в плечо через одежду и громкое пыхтение, заглушенное изгибом теплой шеи. -Ну а что мне делать? -Ты не понимаешь? Джесок отрицательно качает головой, когда Минсок отстраняется и смотрит уставшими глазами – и чувство такое, что им снова по семь лет и можно творить много взбредшей в голову ерунды, а потом плакать, если родители отчитывают показательно и им за это ничего не будет. Джесок единственный, кому Минсок может показывать все свои слабости. Был когда-то до появления Лу Ханя. И это ощутимо царапает что-то мягкое, нежное и отзывчивое внутри, вытягивая наружу тонны сарказма, ехидства и желания задеть за живое, довести, а потом сцеловывать с круглых щек катящиеся по краснеющей коже слезы. Джесок часто делал это в детстве, потому что маленький Минсок нуждался в ком-то настолько близком, нуждался в безмолвной поддержке и в этих легких поцелуйчиках, осыпающихся на зареванное опухшее лицо. -Я люблю его, - Минсок сжимает ткань майки на плечах брата и все еще ненавидит гребаные пятнадцать минут и весь этот мир. – Что в этом такого? -А я тебя люблю. -Нет, это не… -Молчи. Хрупкий детский мирок разлетается на осколки, как любимая чашка недавно, потому что Джесок подается вперед и целует прямо в губы, съедая возмущение и удивление своим горячим ртом. Минсоку больно в этих объятиях, ребра трещат, а губы раскрываются как-то непроизвольно в жалком «не надо» – но разве его кто-нибудь когда-нибудь слушал? Он жалкий, слабый, безвольный, идеальная половая тряпка для чужих грязных ног. Используй – не хочу. Джесок забывает, что дверь в комнату приоткрыта, забывает, что они вроде как семья и что братья не целуют друг друга с языком, даже если хочется до покалывания в кончиках пальцев и распирающей грудь уверенности. Не оттолкнет. Он всегда обо всем забывает, если Минсок рядом и упирается не в полную силу – а так, для приличия, ведь надо попробовать. Это как заниматься чем-то постыдным перед зеркалом во весь рост: собственные руки гладят твою спину, собственные губы тебя целуют, собственное тело вжимает в кровать, мешая двигаться, дышать и соображать. Все нравственные ценности разошлись по швам еще тогда, когда Минсок впервые засмотрелся на парня в мужской раздевалке. И то, что поцелуи с братом ему не кажутся омерзительными или неправильными, должно пугать? Это как самоудовлетворение, только немного проще. Это как… напиться до беспамятства и отпустить себя и свое тело раз и навсегда, отказавшись от предрассудков и намеков на мораль. Жить, как приходится, и наслаждаться любой предоставленной возможностью урвать кусочек мимолетного счастья, расплавленного в венах удовольствия. -Минсок? – шепот обжигает влажные губы и звучит как гром среди ясного неба. Доигрались. -Ты что тут… - Минсок видит смеющегося Ханя, сидящего на полу в окружении бутылок, и Джесока – такого же веселого и беззаботного. И когда они успели друзьями стать? – Как вообще… -Расслабься и иди сюда, - братец хлопает ладонью по полу между ним и Ханем. – Твой ухажер хотел устроить сюрприз, а тебя дома не оказалось. Вот я и приютил его до твоего возвращения. Минсоку вручают в руки какую-то отраву, разбавленную цветным пищевым красителем розового цвета, закидывают руку на плечо – и непонятно, чья именно, потому что места много, а они сидят очень даже тесно – и треплют по только что покрашенным в белый волосам. -Тебе идет, - тихо говорит Хань и зарывается пальцами в шелковистые уложенные волосы на затылке – прядки рассыпаются у него в ладони и вкусно пахнут. Минсок ежится и отодвигается подальше от брата, ноющего что-то про «вот только давайте без этих пидорских штучек». -Родителей, кстати, сегодня не будет, - Джесок переключает канал, на котором началась какая-то сопливая мелодрама, и шелестит пачкой чипсов на животе. – Можете не обращать на меня внимания, если совсем уж приспичит. -На что ты намекаешь? – Минсок до сих пор не может влиться в эту расслабленную дружелюбную атмосферу. Похоже на затишье перед бурей, разрывающей темное небо и выворачивающей деревья с корнями из земли. -Это даже не намек, братик. Я обо всем позаботился. Вишневое пиво та еще дрянь, и каким нужно быть извращенцем, чтоб додуматься до его производства? Минсок устраивает голову на плече Ханя и упирается пятками в бок брата – чтоб и не думал придвигаться ближе. После неожиданного поцелуя с ним и разговаривать как-то… странно. И Лу Ханю не скажешь – разозлится, дверью хлопнет и игнорировать сообщения будет, а потом сбегать на перерывах, как ошпаренный. Минсок носит все это внутри, пока ноги не подкашиваются под тяжестью накопившегося за определенный промежуток времени, и неважно уже, кто окажется рядом в этот момент. А пока можно поверить, что два важных человека нашли нейтральную точку пересечения, не переходящую границы личных и семейных отношений. А Хань смотрит на Минсока и его брата, путаясь в противоречивых ощущениях: в его руках Минсок, нужный и любимый до щелкающих под кожей и на языке пузырьков идиотского обожания, а рядом – почти точная копия, но более открытая и уверенная. Что с этим делать, Хань совсем не представляет, только утыкается носом устало в белую макушку и обнимает поперек живота крепко, сцепив пальцы в замок. Джесок без сомнений ощущает себя третьим лишним: нужно запретить на законодательном уровне взгляды Минсока и Ханя, обращенные исключительно друг на друга. Но почему-то продолжает валяться на полу, будто задница приросла, шуршать чипсами и щелкать кнопками пульта от телевизора. Любопытство и ревность – не совсем правильные чувства, но Джесок задерживается взглядом на длинных пальцах, что поглаживают живот Минсока поверх одежды. И ему то ли противно, то ли… Очень нравится. Это еще хуже, чем навязанный для чего-то поцелуй. Алкогольное безумие обрывается лишь с громким вздохом слабенького к подобного рода утехам Минсока, завалившегося на пол спиной, и поглаживаниями по коленке. Родителей сегодня не будет. Именно на это Минсок спихивает свою заторможено спокойную реакцию на то, что братик первым начинает что-то ужасно пошлое, грязное, отвратительное. Хань наблюдает, как белая голова Минсока скрывается за черной, пока Джесок устраивается сверху и громкими поцелуями осыпает лоб, щеки, нос и подбородок, и придвигается поближе, собираясь сначала стукнуть наглеца… а потом ему не хочется этого делать, потому что Минсок сам отталкивает брата и тянется к Ханю, садится на колени и обвивается руками вокруг шеи, прижимаясь тесно и так, чтоб от расстояния осталась лишь мнущаяся одежда. -Что за… - Ханя затыкают поцелуем и пальцами, сжимающими волосы на затылке. Минсоку тоже хочется спросить, что за пиздец с ними происходит, но вместо этого он проталкивает горький на вкус язык в раскрывшийся рот и ведет плечом, с которого Джесок стягивает кофту, припадая к обнажившейся коже губами. Минсоку так же непривычно, как Ханю, и немного – интересно, как далеко все может зайти, если он все-таки даст Джесоку стянуть с себя хотя бы чертову кофту, под которой уже вспыхивает огонь на коже. Ладони Ханя тут же ложатся на прогнувшуюся спину, опускаются на поясницу в собственническом жесте и забираются ненавязчиво под пояс джинсов – они ведь привыкли. И лишь Джесок вклинивается в их порнографическую идиллию своими поцелуями в торчащие лопатки, шею и любимые плечи. Секс с близнецами – самая грязная фантазия, которую только можно вообразить. Это грязнее переодеваний в форму горничной и игры в доминирование со всеми необходимыми приспособлениями. Это грязнее загородных дорог весной после дождя. Но Лу Хань не может возразить – только целовать ерзающего по своим бедрам Минсока настойчивее, показывая, что он единственный, кто действительно имеет право любить его и его горячее тело. Джесок оттягивает мочку покрасневшего уха и получает от Минсока локтем в грудь, но не обижается – хватает тонкую руку и целует сморщенную темную кожу выступающих косточек на сгибе. Джесок – это стабильность, проверенная временем. А Лу Хань – неспокойный вулкан, с ним неизвестно, что будет завтра. И они играют в перетягивание каната, где призом является ослабевший и окончательно растерявший все свои принципы полураздетый Минсок. Что-то неумолимо покрывается трещинками, крошится, как старая ветхая стена, а Джесок дергает Минсока на себя и накрывает припухшие губы медленным неглубоким поцелуем. У Ханя в мозгах что-то щелкает – это одновременно возбуждает и злит. Все резко заканчивается. Минсок кусается, пинается и сгребает с пола свою кофту, натягивая ее трясущимися руками едва ли не наизнанку. Он не похож больше на маленького мальчика, сейчас от него зависит, продолжат они или все-таки остановятся. И если бы не распахнувшиеся глаза и стиснувшиеся на запястьях пальцы – черта с два кто бы подумал о возможности разойтись по углам, пока их пыльным мешком по голове не ударило осознание, сожаление и отвращение. Минсок отползает, как напуганный зверек, и закрывает уткнувшуюся в колени голову руками, из-за чего его голос звучит приглушенно и неразборчиво: -Проваливайте оба сейчас же. Это неправильно и омерзительно. И, наверное, очень вовремя: с расстегнутыми штанами и повысившимся градусом в крови было бы поздно и невозможно физически. Забежать в аудиторию, натянуть рукава до кончиков замерзших пальцев и уронить тяжелую голову на скрещенные руки получается в режиме по умолчанию. За окнами тоску по стеклам и асфальту размывает непрекращающийся дождь. Минсоку дурно – голова болит из-за такой погоды – и хочется под одеяло, в тишину и чтоб никто никогда больше не трогал. Хань упрямо садится рядом и кладет ладонь на спину – ее тепло чувствуется даже через ткань толстовки. -Минсок, ты все еще злишься? Хань дергает белые прядки на затылке и вздыхает, наклоняясь к уху: -Что мне сделать для тебя? -Можешь с братом моим переспать, - Минсок раздраженно дергается в сторону, но Хань успевает поймать его в свои объятия на глазах удивленных одногруппников. Кажется, о спокойной учебе на все последующие годы можно забыть. Лу Хань, зачем ты такой вообще. Упрямый безмозглый мудак. Но Минсок не может долго на него обижаться, поднимает голову и невольно шмыгает забитым носом. За все те дни, что они не виделись, Минсок соскучился до скрежета под сердцем и судороги в пальцах, тянущихся сначала стукнуть, а потом ответно обнять. Сжать до хруста ребер и чтоб больше не смел мысль допускать, что игры с Джесоком – это что-то нормальное и почему бы и нет. Хань какой-то совсем потерянный без привычной наглой уверенности в больших глазищах рядом. Минсок хватает его за руку и под свист одногруппников, ошалевших от устроенного мини-представления, тащит Ханя подальше от нудных пар, университета и чужих глаз. Дергает за край куртки и просит, когда Хань неловко оборачивается на пятках: -Поцелуй меня. На улице, посреди дороги, чтобы доказать что-то себе и ему заодно, идиоту слепому. Минсок поднимается на носочки, как в их самый первый раз, царапает ногтями кожу красной куртки и наклоняет голову, чтобы позволить украсть невыносимо сладкое «Ханни» прямо с языка. Кто-то даже пихает Минсока в спину, но Хань лишь крепче сжимает объятия, подталкивает в сторону и закрывает ото всех. Он худой, хилый, но все равно держит Минсока в своих руках и рефлекторно старается отгородить от встречающегося на пути дерьма. Получается не очень, но за старания тоже положена награда, да? -Больше так не делай,– просит Минсок рядом с ухом и гладит кончиками пальцев напряженную шею сзади. – Это все, что мне нужно. Как же, оказывается, сильно можно скучать по другому человеку. Хоть ребра для него разворачивай, скальпелем снимая кожу, чтобы впустить внутрь и больше никогда-никогда не терять. Пусть и условно. -Прости. Ты не говорил никогда. Это было слишком неожид… - Минсок прикладывает палец к губам Ханя и улыбается впервые за несколько прошедших дней по-настоящему и тепло. -Я понимаю. Дома Джесок проливает на свои ноги только-только заваренный чай без сахара, когда видит на пороге брата и Лу Ханя, матерится и запирается в ванной на добрые двадцать минут. Минсок оставляет Ханя в своей комнате и уходит на кухню специально, чтобы дождаться Джесока и сделать чай заново: -Мир? -Конечно, - Джесок кивает и подходит ближе, но Минсок предостерегающе упирается ему ладонями в грудь и кивает на полную чашку. Сцепить руки за спиной братика-задохлика ничего не стоит. Джесок выдыхает тихо и впервые как-то по-взрослому, без своего обычного ребячества: – Уминни, мне стыдно. Правда. Я ужасно поступаю. Минсок хмыкает и хлопает Джесока по спине, совсем как их взрослый и прознавший эту жизнь отец. Грустно признавать, но и не скучать по маленькому, обидчивому и вечно ревущему Минсоку не получается. -Ну наконец-то дошло, - они так и стоят посреди кухни в тишине, пока Минсок не решается добавить, легко отстраняя брата от себя, чтобы видеть – почти свои же – глаза напротив: – Смирись, что в моей жизни ты не всегда будешь первым. -Опять?! – Хань спотыкается о раму двери на пороге, когда видит обнимающихся близнецов, синхронно отвечающих уверенное «нет». Нет. Определенно. Первым может и не буду, думает Джесок позже, когда Хань и Минсок запираются в комнате, а вот второе место точно никому не отдам. И не важно, что второй – Минсок. Для него и Лу Ханя он всегда будет выше и важнее. Чашка чуть не летит на пол, когда Джесок слышит приглушенный смех за дверью. Только попробуй, Лу Хань, сделать Минсоку больно – лишишься не только зубов. Обещаю. Плакать – это в стиле Минсока, но сейчас Джесок ничего не может с собой поделать, утирая рукавом кофты детские обидчивые слезы, дурацким градом осыпающиеся на поверхность кухонного стола и прямо в чай.