Один час семь минут

Канеки Кен давно потерял счет времени: субботы сменялись понедельниками, вечер перетекал в бессонницу, разбитое утро — в унылый полдень воскресенья. Липкий от дождя пол подземного перехода хлюпал под ногами прохожих, для которых это время еще имело календарное значение — час-пик перемешивал людскую кашу, заносил ее в поезда и выносил из них, а Канеки только натягивал капюшон на сизые волосы. Цукияма ждал его у станции — его бордовый костюм и алый зонт расплывались акварельным пятном в серой гуще, как печать каллиграфа в углу панно. Его притворная улыбка сработала буйком, который вытащил Канеки из этой слишком человеческой реальности — он вдохнул полной грудью влажный воздух и улыбнулся в ответ, дождь барабанил по красному зонту. — Простите за опоздание, Цукияма-сан. — Good evening, Канеки-кун, — губы Цукиямы сложились в знакомое приветствие, они оба двинулись вверх по улице. Ослепительный даунтаун отражался на теле грозового неба мерцающей стигмой. Его хорошее настроение распространялось как запах выпечки — Канеки сам попросил его о разговоре с глазу на глаз в неформальной обстановке, но теперь он чувствовал растерянность, под ее гнетом его челюсти намертво склеились между собой. От Цукиямы пахло строгим одеколоном, с начищенных воском ботинок скатывалась дождевая вода. Он подавлял Канеки своим внешним видом — то ли дело одетый с иголочки глянцевый идол, то ли прячущий под капюшоном седые волосы бесформенный юноша. Он так же ощущал себя в их первую встречу. Они свернули с центральной улицы вглубь квартала, из магазинов и забегаловок на мокрый асфальт выливался теплый электрический свет, разбавленный случайными разговорами. — Скучаешь по прошлому? — Голос Цукиямы будто щелкнул его по носу, Канеки вздрогнул и только сейчас поймал себя на мысли, что он безотрывно смотрел в желтые и оранжевые окна как в телевизионный экран. Скучал ли? Разве можно не скучать по такой комфортной жизни? — Я стараюсь не думать об этом. Все равно ничего уже не вернуть, — он решительно отвернулся в полумрак квартала, нервно поправил завязки капюшона. Еще месяц назад все казалось поправимым и напоминало тяжелую, но излечимую болезнь, но после плена Канеки воспринимал человеческую жизнь как нагромождение своих детских снов, падающих один на другой с оглушительным грохотом обрушившихся полок в безлюдной библиотеке. — Мне не понять этого, я родился гулем. Но вот ты — другое дело. Твое прошлое — то, что делает тебя extraordinaire… — фальшивый французский акцент Цукиямы резанул по уху, его реакцией на подобные выпады Гурмана была смесь раздражения и смущения. Вот и сейчас он отвел глаза в сторону. — О чем ты хотел поговорить со мной? — Цукияма снова предложил своему спутнику зонт, но Канеки отказался. — Информация, Цукияма-сан. Я уверен, что Вы знаете гораздо больше, чем уже рассказали мне и Банджо-сану, — он размазал дождевые капли по лицу, разглядывая идущее на шаг впереди отражение в рябых лужах, — и сейчас мне, как никогда, нужна ваша помощь. Ну конечно, информация! Цукияма бы слукавил, если бы выказал удивление, и он не стал. С самого утра, как только он получил сообщение от Канеки с желанием встретиться, его голова полнилась всевозможными вариантами их встречи, он откидывался на стуле, глядя подбородком в потолок, пальцы его сжимались на платке с бесформенным пятном крови, и он опять загонял себя в состояние больной клишированной реальности, где Канеки-кун не окружал себя крепостью, где он был открыт, распят перед Цукиямой, и на его расслабленном лице бродила пьяная улыбка. — Ты льстишь мне, Канеки-кун. Дальнейшие действия Цукиямы уже были отрепетированы им в течение четырех часов двадцати трех минут, он прогонял их по кругу снова и снова как дрессировщик, проговаривал тщательно отобранные слова пересохшими от волнения губами. — Да, у «Мистера ММ» есть то, о чем тебе стоит знать. Но я разве я могу упустить такой chance? — Шанс? Канеки смотрел перед собой в перспективу сходящихся фонарей. Достаточно было одного этого слова, чтобы он ощутил нависающую над ними неловкость. — Есть то, что я бы хотел попросить взамен информации. Это будет честный barter. — И что Вы хотите взамен? Шум улицы выключили щелчком тумблера, голос Цукиямы перекрыл шипение дождя. — Провести с тобой пару часов в лав-отеле, Канеки-кун. Отражение Канеки остановилось, перманентно подрагивая под натиском дождя. — То есть? — слова, вложенные Цукиямой ему в уши, однако, в сознании Канеки не укладывались. Он повернулся к Гурману и посмотрел на него широко распахнутым человеческим глазом, надеясь, что это была всего лишь шутка, пусть и недвусмысленная, похабная, но Цукияма не торопился расплываться в извиняющейся улыбке, напротив, выражение его лица было непроницаемым, в глазах застыла стеклом откровенность. — То есть то, что я только что сказал, mon cher. — Зонт окрашивал его лицо в алый, под подбородком и на скулах лежали темно-красные тени. Слова тоже были окрашены вызывающе красным цветом включенных над крыльцом лав-отеля вывесок. — Я проведу с тобой два часа в лав-отеле. Да, именно с той целью, с которой люди посещают лав-отель, Канеки-кун. Разве до этого момента все не казалось таким очевидным, выставленным напоказ? Тяжелый букет роз, сахар, сыплющийся с языка Цукиямы и скрипящий у мальчика на зубах, двойственность его ухаживаний, навязчивая идея самому съесть Канеки Кена. Отражение мальчика вновь рассыпалось под белой подошвой его кроссовка. Что он должен ответить? Почему он вообще прикидывает варианты? — Вы просите о невозможном, Цукияма-сан, — Канеки стушевался, фокусируя свой взгляд на словно парящей дороге из фонарей, его щеки горели, и меньше всего он хотел, чтобы Цукияма видел его смущение. Он и сам не мог понять, что смутило его — это отвратительное предложение или недостаточное сопротивление, нежелание отплевываться от выставленного ультиматума. Он с ужасом для себя открыл, что физическая близость с мужчиной… нет, скорее, конкретно с Цукиямой, не вызывала у него отторжения на инстинктивном уровне. Он был предан самим собой и оттого обескуражен. Канеки был готов услышать, что Цукияма взамен информации потребует откусить от него кусок, но такой обмен… он вообще равнозначный? — Вы говорили, что станете моим союзником. — «Моим мечом». Они стояли у пешеходного перехода, красный глаз светофора мигал над красным зонтом. — И я рассчитывал на Вас. — Я и так твой союзник, Канеки-кун. Я пойду за тобой в самое пекло, mi creda! Но я не обязан делиться с тобой информацией. Во всяком случае, просто так, pour rien. Все, что я знаю, мне досталось нелегко, пусть мои волосы и не стали седыми. Высокие клены закрыли их от дождя, на широких резных листьях мерцали желтые прожилки, почти белые толстые стволы отводили их все дальше от простых кварталов. В глубине сквера по правую руку одиноко скрипели цепные качели. Если Канеки не собирался идти с ним в лав-отель, почему они продолжают идти туда? Он пытался взвесить все «за» и «против», но в его сознании под мощью бессознательной силы продолжали валиться друг на друга детские сны, поднимая столбы пыли. Он был контужен этим внутренним грохотом, разве что кровь не текла из ушей. Ему действительно была нужна информация от Гурмана. Ему нужно было знать об этих богомерзких пирах в ресторане гулей, об уродливых мутантах, которых он видел тогда на арене, о личностях в масках и об их связи с Аогири. Цукияме должно быть известно об этом и о многом другом. И Цукияме не интересна бойня с Аогири, не интересна судьба Антейку, не интересны человеческие жизни. Стоила ли игра свеч? Дождь мягко шелестел на матовых листьях кленов, неловкость становилась удушающей, и Канеки решил избавиться от нее. — Не забывайте. Если Вы что-нибудь выкинете, то я просто убью Вас. — Я безоружен перед тобой, что я могу выкинуть? — Цукияма нервно усмехнулся. — Зачем мне заманивать тебя в ловушку? Я не хочу никакого насилия, только твое добровольное permesso. Рука Цукиямы легла на плечо Канеки, и он отшатнулся. Они снова встретились глазами. — Я обещаю, что расскажу тебе все, что ты захочешь узнать. — Цукияма протянул ему эту же ладонь. — Сразу после двух часов, которые ты подаришь мне. В противном случае, можешь убить меня. D'accord? И снова этот искусственный горловой звук. Канеки смотрел на ладонь, разглядывал пальцы с ухоженными ногтями, костяшку под белоснежным манжетом, позолоченную пуговицу. — Поклянитесь, что не расскажите об этом никому. Особенно Тоуке-чан. — Если бы Канеки только слышал свой голос, он устыдился бы. Цукияма кивнул головой и пожал его холодную ладонь. Он и сам не хотел, чтобы кто-либо знал об этом. Особенно Тоука-чан. Цукияма хотел оставить ладонь Канеки в своей, но юноша отдернул ее. До лав-отеля они шли в молчании, дождь все усиливался. Канеки плелся следом, дразнящие красные вывески таяли под завесой дождя, запах влажных улиц преследовал их даже в отеле. Кремовый свет множественных коридорных ламп пылью оседал на волосах, и Цукияме показалось, что он видит золотистый диск нимба, опоясывающий седую голову. Жилистая ладонь Цукиямы легла Канеки на плечо, и он нащупал напряженные мускулы под мокрой тканью толстовки. Дверь в номер открылась с манерным писком, автоматически вспыхнул свет и осветил их новую арену в шестнадцать квадратных метров. Вся сопутствующая мебель — шкаф, стол, стулья, пуфики и тумбы стояли частью ансамбля вокруг кровати с высоким балдахином и зеркальной спинкой. Ничего не изменилось с их первого свидания — Цукияма все так же стоял на балконе, а он — под палящими прожекторами в центре арены. В голове Канеки эта сцена конвертировалась в книжную, он смотрел сам на себя, сотворенного из букв и помещенного в строки, где мальчик-подросток с глазной повязкой стоит на входе номера-люкс в лав-отеле, на его плече лежит тяжелый монолит руки, за спиной стоит безликая облаченная в бордовый костюм тень, и он на пороге этого самого «нечто», что меняет жизнь любого подростка, вырывает его из старой кожи. Цукияма затворил дверь, и комната погрузилась в стерильную тишину. — Pas mal! Могло быть и хуже, — театрально выдохнул Цукияма. На свете вообще не существовало такого интерьера, который бы хоть сколько-нибудь удостоился стать свидетелем сегодняшней «трапезы». Он прошел, расстегивая на ходу пиджак, стянул его с плеч и повесил на вешалку. Глядя на его фигуру в лимонной рубашке, Канеки вновь ощутил беспомощность во всем теле, невыносимую как острый желудочный спазм, казалась, он не мог пошевелить и пальцем, только его веки лениво скатывались по слизистой оболочке широко распахнутых глаз. Самоконтроль! Он должен сохранять самоконтроль. Иначе место одного Канеки займет тот "другой". — Я помогу тебе. Ловкие пальцы Цукиямы уже расшнуровывали его кроссовки, лиловые волосы касались бедер Канеки, а он безучастно приподнял сперва одну ногу, затем другую, чтобы с него сняли сырую обувь. Руки Цукиямы потянулись к молнии на толстовке, и тут Канеки воспротивился. — Я и сам могу, — он торопливо расстегивал молнию, замок издевательски заедал и зажевывал ткань. Цукияма с сочувствием наблюдал за ним, про себя перебирая синонимы к слову «милый». В голове Канеки еще стоял белый шум — вот он уже в одной рубашке подходит к окну, отодвигает тонкую занавеску и наблюдает, как дождь стучит по стеклу. Серый квартал беспристрастно смотрит на него с той стороны окна, яркими пятнами вдоль ржавых каркасов висят рекламы пристойных заведений, но Канеки уже догадывается, что под красивой оберткой сплошная грязь. Лицо Цукиямы отражается в окне поверх кисти из тонких дождевых струй, юноша ловит себя на мысли, что Цукияма действует на него гипнотически. Они еще несколько секунд смотрят в отражении друг другу в глаза, и Канеки сглатывает горькую слюну, когда пальцы Цукиямы касаются его уха. — Разве я бьюсь током, Канеки-кун? Книжное бытие Канеки пульсировало у него в груди с таким грохотом, что мощные раскаты сердцебиения в узкой мальчишеской груди могли услышать в соседнем номере. Цукияма потянул за узел, и глазная повязка упала с лица Канеки. Красная радужка панически забегала по черному белку, испуганный ярким светом зрачок нервно сузился. Они оба отшатнулись от окна, будто увиденный там глаз гуля заставил Канеки держаться от него подальше. — У тебя уже был первый поцелуй, Канеки-кун? — Ладонь Цукиямы, на удивление мягкая, вместила в себя мальчишескую щеку, большой палец мазнул по нижней губе. Канеки покрутил головой — он все еще видел собственный черный глаз, затягивающий его в гибкие трубы холодной перистальтики. — Нет, для меня они были только в книгах. Как и все остальное, — он на мгновение замолчал, ощутив, как в щелочной среде его рта растаял заслон между его мыслями и желанием их озвучить Цукияме, — мне вообще казалось, что мир таких радостей существует отдельно от меня. Я могу лишь смотреть со стороны. — Канеки снова ощутил бархатистое движение рядом со своим ухом. — И ты никогда не хотел поцеловать девушку? — Я… — на девственном белом фоне возник один-единственный образ, — возможно, я хотел бы поцеловать Ризе-сан, — он усмехнулся какой-то нехорошей улыбкой, — Вы сами видите, что из этого получилось! — Из этого получилось нечто невероятное. Хочешь узнать, что я об этом думаю? — Нет, не очень, если честно... Цукияма потянул к себе Канеки за подбородок и коснулся его губ своими. Что это был за момент! Теплые и неподвижные губы Канеки-куна имели приятный и ни с чем несравнимый вкус, если бы можно было просто прокусить эти губы, хотя бы пухлую нижнюю, и ощутить, как рот наполняется парной кровью... Сознание Цукиямы поплыло, судорога одна за другой прокатывались по его телу, набухая электрическими цветками в нервных окончаниях. Канеки ощутил эту перемену и настороженно отпрянул, но руки Цукиямы вцепились в его локти, хищные зубы скользили по слизистой его нижней губы в миллиметре от необходимого усилия, чтобы пропороть перламутровую кожу. — Нет…знаете, ничего не получится! — вот Канеки вырвался из тисков, но теперь уже другая сила отбросила его на кровать, подушки и покрывала затянули его в мягкую воронку, а легкомысленная наркотическая улыбка Гурмана сменилась фанатичной серьезностью. — Наш уговор, Канеки-кун, — его крепкие и острые ногти коснулись надутой вены над запястьями, все существо юноши в очередной раз дернулось, пытаясь выпутаться. Меньше всего одноглазому гулю хотелось применять силу. Ладно…ладно. В конце концов, это не какая-то случайная связь. У них обоих в груди попеременно раздувались огромные механические меха. — Что я должен делать? — Канеки поймал себя на мысли, что ему не понравился этот «первый поцелуй», хаотичное дыхание Цукиямы у себя на щеке, влажные соскальзывания его тонких губ. Он вспомнил Ризе, ее приятный запах, красивое лицо, перламутровый блеск девичьих губ. Зрачок в красном глазу расширился. — Ты должен отвечать мне, Канеки-кун. "Ведь в этом нет ничего сложного, так?" Нет, это просто, податься навстречу и начать стохастически двигать губами, сдаться, разжимая зубы, ощутить во рту язык Цукиямы, вкус чужой слюны — то ли отталкивающий, то ли дурманящий. Канеки напрягся, чувствуя, как остро реагирует его организм — в самом центре живота все сжалось до одной единственной точки. Цукияма был предельно нежен, боялся спугнуть мальчика слишком резким движением или громким выдохом, хотя у него под кожей ежесекундно происходили удары, выталкивающие его из круга самообладания. Perfettо… Оба они, наконец, слились в многоярусной агонии, подстегиваемые органической жидкостью собственных ртов. Первым оторвался Канеки, испуганно облизывая свою нижнюю губу. Цукияма потянул узел своего галстука, высвобождая воротник рубашки, только сейчас он вспомнил о смятой глазной повязке в липкой ладони. — Об этом ты не мог узнать из книг. — Расправленная повязка опустилась на тумбу, дрожащими пальцами Цукияма стянул с себя галстук и теперь разбирался с пуговицами рубашки. — Потому что между гулями это происходит иначе. То, что люди называют вожделением, смешивается с нашим аппетитом, с желанием насытиться. Канеки вдруг согнулся в спине, прижимая ладонь ко рту так, точно он боролся с приступом тошноты, сотрясающей все его тело под тонкой рубашкой. Он замер в руках Гурмана, прижатый к его ключицам. Запах чужой кожи растворял сознание как соляная кислота. — Ты можешь себе представить, как реагирует твое какухо? — сладкий и дымный голос Цукиямы звучал так, будто он находился под водой. Зачем ты пришел сюда, Канеки Кен? Дыхание реальности сбилось, черный глаз подрагивал. Тело Канеки превратилось в тряпичную куклу, начиненную тротилом, ржавыми гвоздями и болтами. Больше всего он боялся, что Цукияме удастся не только вытащить фитиль из наспех залатанных недр, но и подпалить искрами из трения сухих пальцев о его кожу. — Канеки-кун, не отказывайся от своих инстинктов. Инстинкты — это логика твоей природы, единственное, что по-настоящему реально, — голос эхом пульсировал над ухом Канеки, множился и вибрировал в теплом воздухе, — не отказывайся от себя. А я никогда не откажусь от тебя. — Я просто кусок гульего мяса для Вас, Цукияма-сан. – Бесцветно ответил Канеки, закрыв глаза. — Это совсем не так, mon cher, — вернее, не совсем так. Цукияма ласково гладил его по седым волосам, — с моей стороны было бы хамством отрицать желание съесть тебя, Канеки-кун. — От этих слов мышцы Канеки пришли в движение, Цукияма с восхищением смотрел за тем, как напряглись худые, но крепкие руки, как нечеловеческая сила прилила к пальцам, отбелив кожу на костяшках. — Но в этом желании и заключается выражение моей привязанности, Канеки-кун. — Привязанности? — Канеки поднял на него свои разные глаза, недоверие смешалось с недоумением. Какая провокация! Цукияма лишь уверился, что он как никогда близок к цели, и распыленный в воздухе яд уже проникал сквозь поры в кровь его жертвы. — Я… выражаю ее в такой форме. — И это очень болезненно, мой милый мальчик, настоящее мучение ощущать, как твои светлые волосы рассыпаются между моих пальцев, видеть несогласие в твоем взгляде, слышать громоподобное биение твоего сердца на расстоянии вытянутой руки. Вот он, мой библейский запретный плод, краеугольный камень. Голос Цукиямы преодолел границы театральности и едва ощутимо задрожал. — Нет ничего хорошего в том, чтобы быть гулем. Это мрак, настоящая тоска. Но ты выходишь за эту грань! — Я по-прежнему слаб, – сухие губы Канеки двигались сами по себе, — я даже не могу защитить тех, кто мне дорог…. — Это не так. – И снова эта пересахаренная улыбка Цукиямы, высоко поднятые уголки змеиного рта. — Я вижу метаморфозы силы в твоем теле. Тебе просто нужно время. Верхняя пуговица на рубашке юноши поддалась и выпала из петли, за ней другая, и Цукияме открылась бледная мальчишеская грудь с миллионом затянувшихся шрамов и сквозных ранений, взращенные тренировками грудные мышцы, мягкие темные соски, грубый рельеф пресса. И все это теперь принадлежало ему. Цукияма коснулся тугого живота и тот импульсивно сократился, пальцы растеклись по прекрасному барельефу, поднялись к проступающим сквозь кожу ребрам. Дыхание Канеки выравнивалось, черный белок светлел. Он теперь лежал на спине и смотрел на зашумленный темнотой потолок. Тело Цукиямы было таким же искусственным, как и он сам, в нем будто бы не осталось ничего настоящего, живая античная статуя с горящими глазами. Сколько времени уже прошло с тех пор, как закрылась дверь номера? Может, уже больше двух часов? Чувство времени исказилось. Цукияма опять вовлек его в поцелуй, и теперь он заиграл по-новому, для Канеки, разумеется, Гурман же и в первый раз испытал микроинфаркт. Он чувствовал своей оголенной грудью грудь мальчика, его осязание обострилось, вибрации чужого сердца накладывались высокочастотными помехами на собственное сердцебиение. Бледные пальцы скользили по напряженному прессу. Вот здесь, внутри, здесь? Или здесь? Где самый лакомый кусочек? Может, печень? Слишком уязвимая. Что будет если медленно вкрутить в нее коукаку? Темная кровь начнет сочиться вдоль лилового сверла и впитываться в простыню вместе с жизнью Канеки Кена. И все же это была ловушка, но расставленная телом одноглазого гуля, его потребностями. Согласился ли он на подобную близость, будь простым мальчишкой? Он старался отвлечься и отсчитывал про себя время, вслушивался в дождевую дробь, пытался представить лицо Тоуки, чтобы хоть как-то отрезвить себя, но ничего не спасало его от горящего дыхания, кислой слюны и целого лабиринта запахов — от химической отдушки постельного белья до щегольского одеколона Цукиямы. Канеки отказался от сопротивления окончательно, и вперился в покачивающийся на сквозняке балдахин, пока с него стаскивали брюки. Теперь пришло время для примитивного подросткового смущения. Еще не поздно схватить брюки с толстовкой и, натягивая их на бегу, исчезнуть. Он вдруг подумал о том, чтобы спросить у Цукиямы о его опыте, о его отношениях — до сегодняшнего дня он с трудом мог себе представить, чтобы Цукияма Шу был влюблен в кого-либо. Это не клеилось с образом психопата-фанатика, скрывающегося под маской джентльмена с дурацким псевдонимом «Мистер ММ». — Может, Вы уже начнете мне рассказывать что-нибудь? — Канеки пошевелил пальцами ног, с которых сняли мокрые носки. Цукияма у изножья кровати хмыкнул, поднял правую ногу за пятку и поцеловал ее в центр ступни — пальцы тут же сжались в ответ на ласку. — Тебе следует поучиться терпению, Канеки-кун. — Цукияма потерся щекой о его голень, от ступней исходил сырой запах асфальта. — Я обязательно расскажу тебе об этом, когда мы закончим. Канеки подтянул к себе ноги, намекая Цукияме, что ему не нравятся эти прикосновения. Не то, чтобы он сам был уверен в этом. Он старался отрезать себя от всяческих метафор, пытался разграничить понятия необходимости и продажности. Как он мог быть уверен в том, что Цукияма не станет шантажировать его? Да, регистрация в лав-отеле совершенно конфиденциальная, и там вписаны совсем другие имена и фамилии, но все-таки!? Разве тайное не становится явным? Он фактически был близок к тому, чтобы соскочить с кровати и действительно все прекратить, но Цукияма обыграл его. Их губы опять слиплись, и Цукияма прокусил свою щеку с внутренней стороны. Его кровь хлынула юноше в рот, оба глазных яблока мгновенно стали чернильными. Пол под ногами раскрылся, и Канеки Кен рухнул в безымянную пустоту. Их ноги переплелись, Канеки ступнями скользил по гладкой костюмной ткани бордового костюма и обнимал Цукияму за шею. Он запоздало понял, что ухоженная рука уже оттянула резинку его трусов, и это новое ощущение сотрясло его, он сглотнул соленую кровь, испуганно облизнул свои губы и закрыл глаза. Самоконтроль… он не должен терять самоконтроль. Он не мог связать и двух фраз, чтобы спросить Цукияму о том, зачем он так рискует, его ярость плавилась и стекала с губ Цукиямы, и теперь уже он сам хотел прорвать их зубами, хотел впиться ему в горло и отомстить за это унижение, но член в руках Цукиямы был напряжен и льнул к его ладони. Канеки смотрел в темные глаза напротив и ощущал себя запертым в них. Стыд отступил и оставил лишь слабое металлическое послевкусие на языке. Щека Цукиямы уже затянулась. Не дай Бог это не будет стоить той информации! Канеки рвано вздохнул, опуская глаза на змеиные губы Цукиямы и на его ключицы. — Ты разрешаешь мне, dolce? — движения руки под эластичной тканью трусов стали навязчивее, Канеки нахмурился. — Почему Вы вдруг спрашиваете разрешения? - обиженно выпалил он. Сквозняк накрыл его тело полупрозрачной судорогой, ягодица, на которую легла другая рука Цукиямы, рефлекторно сжалась. Виной всему это проклятое какухо и разливающийся по ступням жар, верно? Цукияма оставлял засосы на его шее, и они тут же таяли, впитывались в светлую кожу. На открытой шее вздрагивало горло, поспешно перегоняя воздух. Пульс дразнящее бил Цукияме прямо в губы, но он только увлажнил его своим языком. Никаких крайностей. Во всяком случае сегодня… Лиловые волосы щекотали живот, и Канеки случайно коснулся их липкими от пота пальцами. Меньше всего ему хотелось смотреть на то, как красивый профиль Цукиямы Шу нависал в полумраке над его тазом, но он не мог отвести глаз, послушно приподнялся на лопатках, чтобы с него сняли плавки, ощутил теплые прикосновения тонких губ и слабые касания зубов. Канеки будто распяли на странном механизме под горячими валиками, которые прокатывались вдоль его тела вместе с возбуждением. Тем временем, мальчик с серыми глазами в безлюдной библиотеке с обрушившимися стеллажами закрывал руками красное от стыда лицо, а седой юноша в безымянной пустоте закрывал уши, чтобы не слышать многогранное эхо безумия. И чем сильнее становилось возбуждение, чем жарче трение и влажная слизистая рта Цукиямы, тем громче было эхо. Ладонь Канеки легла на шелковистые лиловые волосы, другая до скрипа сжимала скользкое покрывало. Губы Цукиямы коснулись внутренней стороны бедра, а затем его мошонки и Канеки согнул колени, пальцы ног ныли от напряжения. Вот изящная рука «благородного рыцаря» ползет по его солнечному сплетению и захватывает темный сосок, пальцы мнут его, сомнительное удовольствие отдается в правой части тела. Цукияма слишком обходителен с ним, ни одно случайное прикосновение не должно опрокинуть тщательно выстроенную им цепочку домино. Он берет его член максимально глубоко своим бесстыжим ртом, и сам еще не верит в то, что он может себе это позволить. Вот вздымающаяся грудь Канеки-куна, вот его сокращающийся живот, его расставленные бедра, розоватые коленки, его ладонь на макушке, его шумное дыхание, напряженный сосок в ладони и перламутровая головка члена у самых губ Цукиямы. Еще утром он не верил в самую малую вероятность того, что Канеки согласится на эту сделку. Эхо достигло величины скрежета ломающихся под натиском стихии железобетонных конструкций. Канеки слышал только пилообразную волну своего дыхания, громкие выдохи чередовались со сдавленными, вот онемела левая часть тела, под ладонью оказался чей-то затылок, идеально подстриженные волосы, шея, выступающая костяшка позвоночника, затем ухо, изгиб брови, опять волосы. Он уже был почти на пределе, и не заметил, когда кончил. Только чей-то стон резанул его по ушам, заложенным ватой. Вспышки случайных образов потянули его за собой, и Канеки Кен уже не мог знать, что Цукияма, сглатывая его сперму, потянулся в задний карман бордовых брюк за шелковым платком, чтобы промокнуть ее со своей щеки и затем вернуть платок на место. Веки Канеки были плотно сшиты невидимой нитью, ниточка слюны потянулась с уголка губ, и ледяной хохот и ненавистный голос раздался в пыльной библиотеке, наводненной черной пустотой. «Сколько будет тысяча минус семь?» Цукияме казалось, что его мышцы набухли от воды, тело было неповоротливым, глаза закатывались как у куклы. Верно, все из-за вкуса во рту. Он вернулся на подушку и смотрел на расслабленное лицо мальчика. У него в запасе еще был почти целый час, и на этот час у Цукиямы была заготовлена целая программа, в том числе горячее и десерт. Он отечески поцеловал покрытый испариной лоб, предварительно убрав седые волосы. — Канеки-кун? — Отсутствие реакции немного смутило мужчину, следующий поцелуй пришелся на седую бровь. — Решил притвориться спящим? Красные дикие глаза одноглазого гуля распахнулись. Цукияму поразила его скорость, что за сила таилась в этом теле, способная выбросить руку с таким импульсом! Ладонь Канеки вошла в его живот, собрала и сломала несколько ребер, лопнула как мыльный пузырь желудок, раздробила цепь позвоночника и вышла с другой стороны над крестцом. Прежде, чем Цукияма успел допустить хотя бы мысль о том, кто сейчас лежит перед ним. В фиолетовых глазах застыло отражение искаженного безумием лица, стеклянного взгляда, плотно сжатых губ. — Ха…ха… — Истеричный смех вырвался изо рта Цукиямы вместе с флегмой и густой кровью, которую он выблевал на изящную атласную подушку. Рука Канеки вылетела из его туловища точно лезвие из ножен, и Цукияма рухнул лицом в свою горячую кровь. Он смеялся сквозь боль, обнажая окровавленные зубы, по скуле потекла колючая слеза. Покрывало быстро набухло и почернело от его крови. Канеки отвернулся и сел на кровати, мутный преломленный дождем свет очерчивал его силуэт. Цукияма всхлипнул и попытался подняться на коленях – ему нужно было поскорее что-нибудь предпринять, пока он не потерял сознание от потери крови, но боль и разочарование спутали все нейронные связи. — Хочешь съесть меня?! Валяй! Вперед, mon cher! Я весь твой! — Коукаку мощным вихрем опутал его выставленную руку. Латексный матрас со скрипом разорвался в том месте, где только что находился Канеки, дно кровати треснуло и щепки посыпались на пол. Цукияма не успел сделать второй выпад — мощным ударом ноги его впечатало в матрас, сломанный позвоночник снова надломился уже в районе поясницы. Голова Цукиямы свисала с кровати, из носа и рта капала черная кровь. Он попробовал пошевелить хоть чем-нибудь, и в ответ на это желание дрогнули только кончики пальцев на правой ладони. Почему он просто не мог встать и биться так же, как тогда в церкви? Наплевав на сломанные конечности и болевой шок? Почему он просто не мог остановить Канеки Кена, чувствуя его перемещения по матрасу, его обжигающий взгляд на своем затылке? Он напряг руку и согнул ее в локте, и в это же мгновение его рубануло по предплечью. Разорванная мышца пришла в непригодность, и рука повисла обессилевшей плетью, по локтю заструилась кровь. Он даже не мог повернуть голову, чтобы посмотреть на него. В какой момент он упустил его из виду? Когда Канеки провалился в себя? Сквозь красную искрящуюся пелену Цукияма видел, как с подбородка по капле стекает кровь в уходящую под кровать лужу. Он не должен дать Канеки уйти в таком состоянии — черт его знает, кто шарится в этом квартале! Что будет если Голуби или Аогири, сложно сказать, что хуже из этих двух вариантов, наткнутся на него в таком состоянии?! — Канеки-к..-кун, по-пожалуйста… — сглотнув кровь, Цукияма понял, что во рту еще остался вкус спермы. Пискнул замок, дверь в номер хлопнула. Цукияма сосредоточился на собственном страхе, разрывающем грудь не хуже молниеносного удара юноши, и поднес тяжелую, будто каменную левую руку к своим зубам. Когда Канеки Кен пришел в себя, на дворе стояла ночь. Влажный и холодный полумрак вокруг мигом привели его в себя. Серыми испуганными глазами он смотрел на оранжевые от уличного света стволы кленов перед собой, пытаясь понять, где он. В левой руке оказалась холодная цепь качели, она почти обжигала ладонь. Сколько сейчас времени? Наверняка уже часов десять — небо заволокло облаками, хотя бы дождь прекратился. Рубашка и толстовка Канеки были едва застегнуты, кроссовки надеты на босу ногу, под ногтями осталась запекшаяся кровь. Он смотрел на освещенный кусок аллеи, по которой четыре часа назад они шли с Цукиямой. Перед глазами встало ярко-красное пятно. Сердце Канеки ускорялось, а голова закружилась. Он уже бегом бежал вверх по аллее до квартала с такими же ярко-красными вывесками, капюшон все время слетал с его седой головы, и он натягивал его обратно. Больше всего он боялся, что рядом с лав-отелем стоит целый отряд Голубей, проход опечатан, а люди в защитных масках выносят на носилках накрытое брезентом тело убитого гуля. Что он будет делать тогда? И в сущности, разве просьба Цукиямы стоила таких жертв с его стороны? Почему, почему, черт возьми, Цукияма ничем не ответил ему!? Разве он не мог!? Перед лав-отелем никого не было, и Канеки впервые вздохнул спокойно, воздух резал его легкие. Вот он несется под светом множественным коридорных ламп, оседающих в волосах словно пыль, достает из кармана ключ-карту, которую так и не сдал на ресепшене, открывает номер, в котором автоматически загорается свет. Ветер из открытого настежь окна трепал занавески и балдахин надломленной кровати, на покрывале темнело гигантское пятно, весь пол был заляпан кровью, но Цукиямы здесь не было. Не было и его лимонной рубашки, галстука, его ботинок, бордового пиджака, зонта-трости. На тумбочке одиноко лежала глазная повязка. От облегчения мальчик из пыльной библиотеки рухнул на колени, и его рыдания, как хронический кашель, доносились из самой грудной клетки. Никогда еще в жизни ему не было так стыдно. И он никак не мог определиться, за что именно. Он позвонил Цукияме только через три дня, и когда с другой стороны трубки раздался знакомый голос, Канеки понял, что во рту пересохло. Они встретились в ясный и светлый день у станции, но даже среди разноцветной толпы различить фиолетовый в красную полоску костюм Цукиямы не составило труда. — Я…я тоже должен извиниться перед Вами. — Канеки виновато склонился в поклоне, прижимая руки к бокам. — И я должен извиниться перед тобой, Канеки-кун. — В Цукияме Шу была все та же прежняя уверенность, его напомаженные воском ботинки блестели на солнце, уложенные лиловые волосы трепал теплый ветер. Но чего-то не хватало в нем, и этот недостаток ощущался физически, как если бы у него не было руки или ноги. —Не переживай, я расскажу тебе все, как и обещал. Хотя, по нашему уговору, должен рассказать всего половину. Ты ушел, когда у меня оставалось еще пятьдесят три минуты. — Мне будет достаточно и половины. Уговор есть уговор. — Канеки улыбнулся, и в этот раз улыбка получилась искренней, без печальной искусственности. Цукияму такой ответ немного приободрил и он тоже улыбнулся уголком губ. Все его мысли сосредоточились на сложенном вчетверо шелковом платке в левом заднем кармане брюк.