Сигарет нет

— Вы узнаете своего брата? — Да. Это он.       Глеб не в себе, его голова кружится и плывет в неведомые моря, лицо бледное и исхудавшее упрямо смотрит в знакомые с рождения черты, от чего руки неумолимо начинает трясти. Жаль эти губы теперь совсем холодные и не смогут больше дарить тепло, а густые ресницы не будут колыхаться под потоками ветра. Так странно, но если не задумываться, что брат сейчас мертвый, можно было бы убедить себя в том, что он просто очень крепко спит и почему-то на спине, как при жизни никогда не любил. А впрочем, это мог быть лишь сон и очередная выдумка, картинный образ для новых стихов.       Мужчина еле стоит на этом клетчатом кафеле и продолжает неотрывно разглядывать бездыханное тело старшего. Запах химии лишь слегка притупляет настоящий тяжелый воздух морга и сборища трупов, которые разложены в контейнерах, как куклы какого-нибудь сумасшедшего коллекционера. Рядом стоит человек в форме, довольно серьезный дядечка. Он вечно поправляет свой галстук и как-то противно кашляет в кулак, держась одной рукой за свое огромное пузо. Какая-то папка то ли дело мелькает у него в толстых пальцах, — наверное, досье, заведенное по поводу смерти Вадима Рудольфовича Самойлова. — Пойдемте на улицу. Нам с вами надо еще обсудить пару деталей, — внезапно нарушает больную тишину товарищ участковый или как там его… — Конечно, — безэмоциональным голосом отвечает Глеб.       Но прежде, чем уйти, он все же легонько касается пальцами ледяной мертвой ладони брата сквозь ткань голубого покрывала, чтобы еще раз убедиться, что все это не сон, и Вадика действительно нашли убитым вчера вечером возле собственной машины. И что самое удивительное: на том самом перекрестке, где располагалось здание бывшей студии Агаты Кристи. А что заставило его выйти в то время из своего автомобиля прямиком к дверям царства их совместной музыки — неизвестно.       Пуля пришлась прямо в сердце — удивительно красиво, не правда ли? Врачи сказали, что умер Вадим не сразу и возможно даже видел собственного киллера. В СМИ сразу загалдели о том, что этот инцидент был подстроен, а значит, дело будут расследовать самые опытные полицейские столицы, но, как оказалось, этот участковый, который сейчас так миленько жевал яблоко на пути к выходу из морга, был единственным человеком, ответственным за расследование. И шансы на то, что дело будет успешно закрыто уменьшались в разы, хотя бы, потому что камер на месте преступления не обнаружилось. И это в центре Москвы. Какая неудача.       «Ведь мертвый уносит частицу тебя самого. Какую-то долю надежды».       Сам младший пребывал в каком-то тупом неверии или же холодном безразличии, в чем он сам, казалось, еще не определился, поскольку очень ровно отвечал на вопросы следователей, журналистов и очень долго душил себя отчаянными слезами под холодными струями душа. Его эмоции приобрели двоякость: одна часть была абсолютно равнодушна к всему произошедшему, а другая била себя по щекам и хлестала по заслугам. Да причем так больно, что хотелось выть от пожирающей тяжелой думы.       К сожалению, все эти неправильные отношения между братьями слишком горько сказывались теперь на Глебе, отчего он принял решение считать смерть старшего заслуженной после содеянного обоюдного греха, но впредь пустующая квартира говорила обратное. Нет, конечно, хоть ее стены частенько были одиноки и обветшалы, слушали откровенные истории, наблюдали за распитием алкоголя и провожали не первую и не последнюю девушку, иногда все еще бесстыдно и с упоением разглядывали они и неправильную любовь, — единственное, что отпечаталось теплыми моментами в черствой душе младшего. — Глеб Рудольфович, вы же понимаете, что надежды найти убийцу почти нулевые, — непорядочно зевнул мент, спровадя Самойлова на холод. Он как-то заговорщицки тянул слова, будто на что-то намекая, и сомнительно хлопал младшего по плечу.       Глеб едко усмехнулся, смотря себе под ноги, которые утопали в коричневой слякоти от ранее выпавшего снега. Вокруг царил будничный хаос: люди торопились по своим делам, укутанные в черные длинные пальто, как нахохлившиеся воробьи, машины с противным гудением проносились по суженной из-за сугробов дороге и рассеивали свой мерзкий вонючий смрад от выхлопных газов, заодно с головы до ног окатив грязью случайного прохожего. Холод назойливо проникал под воротник черной куртки Глебсона, но он не особо был ему противен после температуры тела, которой словно и не было у его брата теперь. Легкий ветер улетал в проснувшееся от рассвета поднебесье, не сулив ничего хорошего, хотя небо было довольно чистое, бледно-голубого цвета, как когда-то его глаза. — Я не буду давать взятку. — Но это возможно поможет продвижению дела… — начал, было, толстяк, едва поспевавший за ускорившим шаг Глебом, который однозначно был намерен, как можно скорее, оказаться в своей серой квартире. — Я плохо объясняю, товарищ полицейский? — младший даже не намеревался остановиться, поэтому, бросив холодным тоном пару ласковых этому чудаковатому участковому, нелепо растерявшемуся на месте, скрылся в ближайшем проходе на станцию метро.       Этот мир был твердо построен на деньгах и совершенно не знал что такое честность, да и, в конце концов, о простых человеческих чувствах. Конечно, бюджет это прекрасная штука, и Глебу грех было жаловаться на его нынешнее денежное состояние, но его неутолимо бесило то, что сейчас было действительно важнее материальных благ. Все эти разноцветные купюры были для него лишь бумажками по сравнению с бурей проблем, которые крутились сейчас вокруг него. Вся эта невыясненность, теперь еще и одиночество, данное абсолютно по заслугам, но при этом совершенно оказавшееся не по вкусу, творили в душе противоречия. Он сам отказался от надежды на расследование, лишь потому что ему не нужны были глаза убийцы, ему хотелось побросать все к чертям и тупо свалить к излюбленной стенке с ковром в родном Асбесте, в их общей детской комнате, чтобы углубиться в воспоминания о светлом времени, когда не было ни группы, ни пошлой зависимости от брата.       Вагон метро приветливо раскрыл двери и впустил, вместе с черными головами толпы, задумчивого болезненно-отрешенного Самойлова. Он по привычке совал костлявые руки в карманы и кутался теплее в длинный воротник, поскольку всегда жаловался на недостаток тепла. Нечеловеческого, конечно, обратного то было впроголодь в любое время суток, в любой предложенный им час.       Мужчина растерянно уселся на первое попавшееся свободное место и приложил пульсирующую болью голову к металлическому шесту, позабыв про общественные правила приличия, где противные ворчливые бабки должны обязательно пристраивать свою жопу посредине вагона. Уставшие веки сами собой закрылись и плавно унесли младшего в сказочные страны, но затем резко окатили его ледяной волной воспоминаний. Человек странно устроен: даже когда он пытается себя отвлечь чем-то хорошим, на ум лезут только гнетущие картины из прошлого и главное почему-то того, что обязательно было, а не то, что могло бы быть. Вагон скрипнул, легонько качнулся и понесся в черный тоннель вслед за мыслями укаченного Глеба.       Снова та прокуренная комната, желтый потолок и ковер в гостиной, на которой пока нет обоих Самойловых. Они сейчас лежат в пропитанной запахом секса спальне и жадно глотают бесплатный воздух ртом, вот-вот он исчезнет навсегда. Постель пропитана потом страстно сплетенных тел и даже пеплом от сигарет, что были выкурены сию же минуту прямиком на простынях без доли отвращения, ведь под рукой просто не было пепельницы. Да и на кой черт она сдалась после бури таких эмоций? — Хули ты мне кровать пачкаешь?       Старший смеется, чуть не выронив из покусанных губ вонючую вишневую папиросу. Он нагло продолжает втягивать в себя никотин и стряхивать сизый пепел, прям рядом с Глебсоном, чуть ли не на его впалый живот, игриво заглядывая в его серьезное лицо, будто не он сейчас так сладко стонал в ухо Вадику всяческие порочные требования под действием умелых млеющих касаний. Черные влажные волосы красиво лежат на мокрой подушке, одеяло расположилось где-то на полу, а за окном тихонько начинают падать белые снежинки, в преддверии чуда. Если бы… — Че ты ржешь! — возмутился младший, переполненный ураганом минутной ненависти, и резко ткнул Вадима острым локтем в бок, отчего тот наигранно взвыл, а затем осторожно потушил сигарету в каком-то смятом листочке, лежавшем на поцарапанной тумбочке. — Вот ты язва. — Сам такой, — хмыкнул Глеб и перевел задумчивый взгляд на распахнутое окно, его начинали терзать старые сомнения от переизбытка чувств. — Что-то не так?       Вадик был тем братом, который действительно умел чувствовать и понимать все проскальзывающие нечаянные мысли брата и даже его тайные желания, как раз поэтому, когда-то уведя его за собой в омут страшного греха. Поэтому было неудивительно то, что он заметил волнение младшего с первых же секунд его проявления. Глеб очень легко впадает в темную депрессию. Хотя, иногда, не ведет себя привычно холодно и отрешенно, порой выдавая себя искорками негодования или волнения, которое требует нисколько заботы, а сколько простого внимания. Так что, не стоит сразу тянуться к нему с объятиями, и неважна тяжесть проблемы. — Вадь, скажи мне, почему ты тогда согласился разойтись? — Потому что ты так захотел, — старший нервно сглотнул, сохраняя привычное спокойствие, и все же осознавал, что сейчас наклевывается разговор с грядущими ярыми спорами и капризами брата. — Но ведь это была твоя группа. — Просто я знал, что ты все равно будешь со мной. Если ты захотел заниматься музыкой самостоятельно, ты имеешь на это полное право. — От силы раз в месяц… А то и в год. — Глеб, ну, зачем ты начинаешь, — тяжело вздохнул Вадим и резко встал с кровати, ища свою одежду в общем хламе. — Потому что ты должен был меня остановить! Я просто хотел… — Что ты хотел, Глеб? Лишний раз доказать свою самостоятельность? Я ее вижу по тебе, — перебил старший, натягивая на себя джинсы и не обращая внимания на то, как начинает трястись от злости брат, тупо свернувшись калачиком на постели и натянув на себя простыню. — Не волнуйся. Я ни о чем не жалею и тебе не советую.       К счастью, больше разговор не стал разгораться до немыслимых размеров пожарного пламени, а погрузился в густое молчание, нарушаемое лишь редким тиканьем настенных часов, которые доносились из соседней комнаты: кухни, куда кстати быстро направился Вадик, чтобы заварить относительно утренний кофе для своего вечно маленького балды, как только более менее привел себя в порядок. Лишь Глеб продолжил ничком валяться на постели, пропитанной вишневым ароматом брата. Свернулся без единой эмоции на лице, глупо глядя в свой потусторонний мир и жалея, что он не может высказать все накопившееся дерьмо вслух, ибо чересчур мешает, вставшая комком в горле, чертова гордыня. — Не могу, Вадь, не могу… — прошептал Глебсон, не смыкая застывших посеревших глаз и придерживая одной рукой какой-то тяжелый предмет под кроватью. — …поезд дальше не идет, просьба выйти из вагона! — проверещал строгий женский голос, разрушивший сознание задремавшего Глеба.       Он еле разлепил слипшиеся веки и протер их тыльной стороной ладони, открывая миру свой тяжелый взгляд исподлобья с холодными серыми глазами, не выражавший ничего, кроме бренной скорби, скорее даже не по брату, а по самому себе, такому настоящему, живому и открытому, как в детстве. Люди быстро сорвались со своих мест и засеменили на выход из поезда, прямиком на хрен знает какую станцию. Впрочем, Самойлов не стремился отправляться теперь даже домой, поэтому, размяв затекшие мышцы шеи, медленно, заваливающейся походкой, как у пьяного, выбрался на платформу. В нос мгновенно ударил запах метро, а слух вновь разрезало гудение уходящих вагонов.       «Не херово меня так занесло», — хмыкнул про себя Глеб, внезапно ощущая вибрацию мобильника в кармане.       Достав телефон он обнаружил несколько не отвеченных вызовов, которые предсказуемо были от Кости. Лишь одно ярко выделялось, поскольку было от Снейка. За своими моталками в морги и к участковым следователям Самойлов совсем позабыл про сегодняшний вечерний концерт. Но появились важные дела, благодаря вагону, который сам так распорядился: не довезя его до дому. Да и к тому же, воспоминания так давили на Глеба и просили напомнить о себе еще раз, что невозможно было отказать им в столь чуткой просьбе из-за стыдливых и угнетающих чувств совести. Так что, послав гастрольный график далеко и надолго, мужчина вновь уставился на звонивший в его экране абонент. — Да, Кость. — Глеб! Почему ты не отвечаешь! Мы тут… — начал тараторить голос на другой линии. — Вадик умер. — Что…? — Новости читать надо. Концерта не будет. — Но… — Я сказал не будет.       Глеб мгновенно отключился и, как-то нервно, сдавленно вздохнув, направился к другому направлению пути.       «У меня есть дела поважнее, Костенька…»