Лето наступает

Ночью всегда спокойно и слегка жутко — не сомкнуть бы глаз, это ведь Гравити Фолз, здесь творится такая чертовщина, что только держись. Ночью в ливень — еще лучше, когда сидишь, практически не зная страха, ловишь кожей крупные холодные капли и губы уже синеют, а руки — со скрипом чистого стекла скользят друг по дружке в бессмысленной затее согреться. Дипперу тепло. Вот странности, да? И свет — словно от полной луны, что такая большая и бледная висит над их городком — вот-вот сорвется, смоет всю опору крупный дождь и луна грохнется со всей верхотуры вниз, на маленький Гравити Фолз. Нет, не страшно. Нас ведь спасут, да? Спасут. Страшно, что руки не коченеют. А еще приятно — легонько так, словно луна и впрямь может греть. Старая кепка — давным-давно прохудилась, лежит на полке недвижима, даже Мейбл ее не трогает — попробуй ей запрети что-нибудь, она ведь в свои неполные семнадцать — та еще заноза, а вот с кепкой все наоборот, бережет и даже подшивала один раз. Милая-милая Мейбл. Лежит себе сейчас в теплой кровати, на старом сухом чердаке, а на краю постели у нее — небольшое влажное пятно, ведь ветер тоже летает где-то здесь и заносит некоторые дождинки прямо в комнату, сквозь треугольное окно. Сквозь это окно пролез твой сумасбродный брат — не на теплый сухой чердак, а на старый, влажный, холодный, давно прохудившийся навес и сидит на нем — дрожит — не то от страха свалиться, ведь с возрастом он все тяжелее, не то от холода, ведь дождь — практически ледяной, не то от удовольствия — луна греет бережливо и практически заботливо, что ей так несвойственно. Абсолютно не его… Не ее стиль. Диппер лежит, ткань легкого, летнего свитера впитывает в себя капли, до дрожи холодит кожу, под влажными руками — промокшая насквозь солома и балки гнилых досок. И если все это свалится, то Диппер будет бережно подхвачен луной и унесен в серую лунную страну, где время течет медленней (он читал это в книге) и все возможно (это он слышал в какой-то детской передаче). Диппер ухмыляется, нет, улыбается, счастливо разглядывая нависшее над ним светило. Время медленней, все возможно… Луна изредка, почти нехотя, из снисхождения творит чудеса. Они и на Земле бывают. Диппер лично знаком с луной и готов съесть собственную кепку, что та — хоть разок да согласится сделать для него хоть одно, хоть даже самое небольшое, но чудо. Например, согреть в такую холодную дождливую ночь. Вот вам, пожалуйста, кепка нетронутой лежит на полке и скромно себе пылится, а луна бескорыстно греет продрогшего идиота несуществующими лучами — скорее, взглядом, взглядом одного такого знакомого глаза. — Слушай, — шепчет Диппер в пустое пространство перед собой, — если бы ты был двуглазым, то и луны было бы две? Луна садится рядом, спиной — к продрогшей спине приподнявшегося идиота. Он-на вытягивает длинные ноги в окно на их чердак — черные лакированные туфли смотрят точно в стену над лестницей, а рукой — слишком сухой для этой ночи, слишком теплой для такой луны, стискивает ладонь Диппера и хрипло отвечает. — Кто сказал тебе, что у меня всего один глаз? Диппер улыбается в тоже пустое пространство, выдыхает и сжимает пальцы, грея ладонь о чужую кисть. Действительно, кто ему сказал об этом? Кто-то вообще мог предположить, что Дипперу стоит об этом сообщать? Знал ли кто о луне, не говоря уже о том, сколько у нее глаз и стоит ли об этом рассказывать Дипперу Пайнсу? — Повязка — прямое тому доказательство. Диппер отвечает легко и еле слышно — даже если бы он произнес эти слова беззвучным шепотом, сидящий рядом услышал бы. — Хочешь, сниму? Диппер смеется в необогретую ладонь, а Билл поворачивается к нему лицом, обнимая со спины, подбородком утыкаясь в лохматую макушку. — Любуйся, малыш Диппер. Билл аккуратно снимает повязку, приподнимая ее ближе ко лбу и смеется в голос — тихий, хриплый, родной голос, когда Пайнс жмурится от неожиданных, но теплых и ненавязчивых лучей невесть откуда взявшегося солнца. Невесть откуда — для разбуженных жителей Гравити Фолз. Дипперу вполне известно почему сегодня рассвет наступил на три часа раньше. Ведь у него в друзьях — холодная, неприступная луна и в любимых — вечное солнце.