Снится

      В последнее время мне все чаще снятся кошмары. Почти каждую ночь – и до того яркие, отчетливые, что реальность за ними забывается, рассеивается, как рябь на водной глади. Я пытаюсь держать в голове мысль, что все это не может, просто не может быть правдой, и раз за разом пытаюсь проснуться, но, как ни стараюсь, не выходит, не получается.       Мне снится, что меня нет: добралась-таки та проклятая тень, и я вижу со стороны свое тело и вижу тебя над ним: безутешного, потерянного, сломленного. Я зову тебя, прошу обернуться: я же здесь, прямо за тобой – но всё бесполезно. Ты не замечаешь, не слышишь, не чувствуешь, даже когда я принимаюсь трясти тебя за плечи.       Мне снится, что на Железном Троне все так же сидит ланнистерский выродок, а мое войско переметнулось к Станнису. Кроме тебя и твоей семьи: вы отправились на поклон к Серсее. Да, здесь я тебя узнаю: кому, как не тебе, было знать, что я никогда не признал бы своим королем этого честолюбивого ублюдка. Но, во имя Семерых, как тебе могло прийти в голову присягать кому-то еще в моих доспехах? Хотя смотрятся они на тебе отлично, тут не поспоришь. И ход ты используешь красивый: я не могу не улыбнуться, слыша, как люди скандируют мое имя, и как уцелевшие остатки станнисова воинства бегут, поджав хвост. Вот уж не думал, что увижу еще когда-нибудь дражайшего братца, но при таком раскладе смотреть на него – одно удовольствие.       Чего, однако, не скажешь обо всем остальном.       Я вижу Королевскую Гавань в красно-золотых цветах, вижу грязные улицы, на которых толпятся голодные оборванцы. Вижу, как Маргери выдают за бастардов Цареубийцы, за обоих по очереди, как королевскую регалию, переходящий по наследству трофей. Не представляю, чтобы она согласилась пойти на это. Чтобы твоя семья такое допустила.       А потом они начинают сватать тебя. Моего тебя. И за кого – за Серсею, эту престарелую лживую алкоголичку, потасканную собственным братцем! Это сон, повторяю себе, как молитву; это сон, такого не может быть, ни при каких обстоятельствах – и крепко-крепко зажмуриваю глаза, чтобы все это исчезло… Но оно не исчезает.       И волей-неволей закрадывается мысль: а вдруг я и впрямь оставил тебя одного?..       Или не одного: я, право, не знаю, что хуже. Но это ведь не ты, это не можешь быть ты: флиртующий с Красным Змеем – нет, серьезно? – ищущий утешения в объятиях бордельной шлюхи. Ты, Лорас Тирелл, Рыцарь Цветов, одной своей улыбкой способный очаровать любого и любую; мой Лорас Тирелл – с каким-то продажным мальчишкой? Это после короля-то? Как в такое поверить? Абсурдно, просто нелепо, и я, наверное, даже смеялся бы, не будь так невыносимо смотреть на тебя, млеющего в объятиях другого… Разбудите меня, разбудите, хоть кто-нибудь, кто угодно, и я немедленно награжу вас. Пятьдесят золотых драконов. Сто. Хоть все двести – только дайте мне проснуться вне моего персонального седьмого пекла. Знаю, я далеко не святой, но это, в самом деле, уже чересчур.       Я вижу, как с Севера тянется дым, как Санса Старк оплакивает свою семью, и хочу спросить, что же случилось, и взглядом ищу в толпе рыже-белую копну волос, потому что где Якен Х’Гар, там непременно и Арья, но ни одного, ни другой нет здесь, как нет и Молодого Волка. Как нет и меня: а может, и вовсе не было, потому что ты не только не ощущаешь моего присутствия – даже не вспоминаешь.       Я вижу, как знакомые столичные улицы заполняют толпы, одетые в серое, с блеском в глазах таким же фанатичным, как у Станниса; как, прикрываясь верой, точно щитом, забирают власть в свои руки… Однако страшнее всего, когда они забирают тебя. Забирают, выворачивая руки, бросают в темницу и пытаются вытянуть из тебя признание в греховной связи с мужчиной. Я слышу, как ты кричишь от боли, и задыхаюсь от нее сам, но, даже будучи призраком, бесплотной, никем не видимой тенью, не могу к тебе прорваться. Не могу ничего сделать, не могу уберечь, спасти тебя, моя любовь, моя жизнь – ты ведь был ею, даже когда у меня была своя собственная… Что с нами стало, что они с нами сделали?..       Я просыпаюсь в ледяном поту – в тот самый момент, когда уже готов признать, что все виденное происходит взаправду, и осознания этого оказывается достаточно, чтобы с судорожным вдохом открыть глаза. Клянусь Семерыми, еще никогда королевская опочивальня не казалась мне такой красивой.       На полу серебрится дорожка лунного света, в коридоре глухо перешептываются гвардейцы, стерегущие наш покой, – а ты, целый, невредимый и только мой, не знавший никого, кроме меня, спишь рядом, и твое дыхание щекочет мне шею.       Я бужу тебя только затем, чтобы сказать: больше мы дорнийского вина с принцем Оберином пить не будем.       Потому что такого я не готов видеть даже в кошмарах.