Numquam

Шерлок сидел напротив Джона, по-турецки скрестив длинные стройные ноги, немного иронично прищурив светлые глаза, кончики губ едва подрагивали в улыбке. Он изо всех сил хотел выглядеть незаинтересованным и отстраненным, но в глубине аквамариновых глаз, чуть поддернутых пеленой полупрозрачности, сидела тихая, умиротворенная радость. И даже счастье, словно безбрежные водные просторы, гладкие, как стекло. Их кресла стояли вплотную друг к другу, Джон то и дело поводил пальцами на ногах, чтобы они не затекали от неудобной позы. Но это всю пустяки. Глупости. Он так долго ждал этого момента. Боялся, терял надежду и снова обретал веру. И все это не зря. Поднял руку с немного дрожащими пальцами, поднес ее к щеке Шерлока и легко провел кончиками по нежной коже. Солнечный загар, все еще сохранявшийся ожогом больных воспоминаний, так ярко контрастировал с матовой бледностью детектива, под чьей белоснежной кожей четко была видна сеточка голубоватых вен. Шерлок зажмурился и, словно сытый кот, прильнул к его ладони, легко вбирая в себя тепло рук. Джон снова бережно провел по щеке и зашептал, горячо, страстно, будто боясь растерять решимость в эту ночь, когда лишь блеск камина разгоняет по углам надоедливую тьму: -Я очень глуп, Шерлок. И не потому, что ничего не смыслю в дедукции и табачном пепле, просто я так долго боялся сказать тебе… признаться тебе… открыться тебе… Шерлок лениво потянулся к пальцам и едва заметно коснулся мягкими губами огрубевших, шершавых подушечек. Джон стиснул зубы, рывком приблизился к Шерлоку и обнял его, обхватив руками так крепко, что захрустели кости. Одной рукой он прижимал к себе кудрявую голову детектива, неосознанно лаская тонкие прядки, стискивая другой рукой тонкую рубашку на спине. Ватсон закусил губу, стараясь, чтобы Шерлок не заметил нежданных слез, редкими колючими дорожками текущих по щекам. Как такое возможно – сильный, смелый военный, не раз закрывавший грудью это тонкое, трепетное существо, не может сдержать глупых слез? Что за бред… -Ты показал мне мир без черноты и пустоты, ты доказал мне, что можно быть счастливым, просто вдыхая воздух и находясь рядом с тобой, - голос был хриплый и надтреснутый, но Шерлок лишь еще ближе прильнул к нему, будто стараясь слиться, и обвил тонкими руками Ватсона. – Я никогда не думал, что смыслом моей жизни может стать не работа, не война, не выживание, а человек. Такой удивительно несуразный человек, постоянно пытающийся разводить пчел в моих свитерах, - смех получился удивительно легкий, и Джон вдохнул в себя пряный запах Шерлока, этот туман, дождь и горькие сигареты. Только бы запах был подольше рядом… – Ты удивительный, Шерлок Холмс. Не раз, открывая глаза, я вставал с холодной постели только чтобы мчаться за тобой следом, помогать тебе, желая лишь держаться рядом. Лишь держать твою руку. Потому что ты – это ты. Ты Шерлок Холмс. Для меня это означает всё. Абсолютно всё. И твое сердце – самое огромное и трепетное для меня, сердце, которое всегда закрывалось от окружающих панцирем грубости и отчуждения. Но ты всегда спасал людей, добрых ли, злых. Ты спас меня, ты подарил мне адреналин, бушующий в венах, и огромную любовь, сметающую все на своем пути в моем сердце. Шерлок замер, его ладони уютно покоились на теплой пряже домашнего свитера Джона. Ватсон вздрогнул, поняв, что Рубикон пройден, больше страшиться нечего, бережно провел руками по телу Шерлока, и, склонившись к самому его уху, едва слышно прошептал: -Я люблю тебя, Шерлок. И предлагаю тебе провести со мной всю жизнь. Шерлок посторонился, в его поблескивающих золотом глазах отразилось легкое недоумение. Он был таким удивительно домашним, взлохмаченным, раскрасневшимся, что у Джона перехватило дыхание. Холмс улыбнулся, широко, искренне, и морщинки, лучиками разбежавшиеся от уголков его глаз, заставили Джона ощутить дикое головокружение. Шерлок наклонился, безумно долго Джон видел только длинные ресницы, обрамляющие сосредоточенные глаза, да губы… Он коснулся губами губ почти невесомо, очень легко и бережно, но Ватсон снова почувствовал пьянящий аромат. Зажмурился, слегка приоткрывая рот, позволяя дыханию Шерлока проникнуть в самые легкие. Шерлок стиснул в своих нежных руках плечи Джона и, найдя шокированный взгляд Ватсона, прошептал: -Прости меня. Так поздно… …-Джон? Джон! Ты готов? – Голос Лестрейда поражал, он был такой бесцветный, опустошенный, тягучий… Он словно вихрем ворвался в сознание Джона, круша на пути заслоны, барьеры, круша всю жизнь. Ватсон удивленно зажмурился от яркого солнечного света, бившего в глаза, когда заметил, как Шерлок, в его объятиях, слегка замерцал, зарябил. Секунда – и образ начал таять, словно льдинка в мартовском тепле, крупными табачными клубами дыма Шерлок, его Шерлок, зазмеился куда-то под потолок, и Джон руками зачерпнул удушающую, горькую пустоту. Шепоток прощания легким ветерком прошелестел по комнате, взлохматив бумаги на столе. Грег поежился, услышав печальный голос, и быстро вышел из комнаты. Невыносимо пахло сигаретами, запах разрывал легкие Джона, но мужчина старался вобрать в себя как можно больше, только бы заглушить эту жгучую боль… -Готов. - Ватсон был предельно собран и сосредоточен, вставая, поправляя рубашку густого черного цвета. Он словно рухнул в самую черноту, в самую тьму этой жизни, едва выбрался из нее, испачкав и одежду, и сердце. Черное, черное сердце… В пальцах его подрагивала коробочка с никотиновыми пластырями, да жгучий яд еще сохранился на обветренных губах. Когда Джон вышел из ледяной, покрытой отчужденностью, гостиной, то даже не обернулся. Он бы отдал сейчас все, только бы увидеть Шерлока хоть на минутку, чтобы прошептать всего несколько слов. Чтобы окунуться в тепло и бережную заботу самого нежного и трепетного детектива. Чтобы сказать то, что сейчас раздирает его на куски, что ночью заставляет вопить и выть, сдирая кожу и обнажая нутро… Но он не успел. И уже никогда не успеет. Никогда.