И гады морские

Ишиде Мицунари больно и страшно. На его теле нет ни царапины. Болит глубоко – не дотянешься, и лечить эту рану нечем. Некем. Значит, придётся так, значит, с дырой в сердце, не останавливаясь... Остановиться страшно. А бояться Мицунари не умеет: не научили, и это тоже больно, и его – такого – кажется, тихо боятся все. Это хорошо, потому что у генерала Ишиды есть дыра в сердце и нет ни уз, ни божественных сил, ни веского имени. Иногда кажется, что остатки Тоётоми-гун подле него удерживает только суеверный ужас: усомниться, сойти – а то и сбежать – с пути – немыслимо. И это очень хорошо, потому что они – армия, которой нужно пересечь со всех сторон вражеские земли... ...и как раз успеть на похороны. Токугава Иэясу тоже успевает, и это просто здорово: Мицунари не останавливается, нет, но выдыхает. И в груди саднит, а не режет, пока не вспомнишь, что похороны должны были быть двойные, и тогда накатывает так, что застит глаза и перехватывает дыхание. Мицунари дышит ровно, глядит прямо сухими глазами. Скалится. Только Иэясу не отворачивается, не боится – волнуется. Хороший человек Токугава Иэясу, сильный... Ишида Мицунари не помнит, как звали человека, с которым он сражался на севере. Врага осязаемого, быстрого, опасного, видевшего его, Мицунари, насквозь. Зато он прекрасно помнит имя Датэ Масамунэ, которого в глаза не видел. Датэ Масамунэ, возвращавшийся домой, на север, с победой из-под Одавары и только чудом разминувшийся с остатками Тоётоми-гун... Мицунари до крови прикусывает губу и поворачивает дальше на юго-запад: путь к глотке Датэ Масамунэ лежит всё-таки через Осаку.

***

В Осаке тоже неладно: в потрёпанной шиноби и пиратами крепости водится Курода Камбэй с амбициями, планами и видами. И вчерашние мальчики, может, и запнулись бы о Куроду Камбэя... а сегодня им некогда. Был Камбэй – и нет Камбэя, а есть советник Отани, ведущий переговоры с соседями. Потому что когда они пойдут на север... Нет. Потому что можно убить Тоётоми, но не дело Тоётоми. В огромной, полной народу крепости страшно пусто – наверное, оттого, что там тоже было сердце. Ишида Мицунари как умеет молится о даровании этому сердцу покоя, но ему всё равно снятся странные сны. Он почти готов поговорить с Гёбу, рядом с которым завелись какие-то монахи... ...Он читает записки Такенаки Хамбэя. Мицунари не обольщается: ему – да никому, если на то пошло – не сравниться с гением Хамбэя, но Хамбэй в мудрости своей писал не для гениев. В книгах, картах и свитках – всё, наперёд продуманное, на самые разные случаи просчитанное – Хамбэй знал, что не ему заканчивать великий труд, – прекрасное, живое... Будущее. Только взяться и делать. И Мицунари ненавидит Датэ Масамунэ – страстно, смертельно – не за победу в честном бою. Не за дыру в сердце. За то, что не взял и не сделал. Вот и на картах Хамбэя Осю под вопросом, под большим вопросом...

***

...Он, кажется, заразился: с книг и свитков перекинулась стратегическая бессонница. И это тоже хорошо, лучше так, чем мутные сны, от которых нет отдыха ни телу, ни душе. Всё хорошо, пока не начинает мерещиться наяву, и однажды ночью Мицунари спускается к морю – послушать, правда ли море умеет петь. Море не умеет – не так, как во сне. Море хрустит галькой и шипит на песке, зализывает следы, и Мицунари смотрит исподлобья на полосу прибоя: глупо...

***

...Он стоит по пояс в воде шагах в десяти от берега, и Мицунари не помнит – не замечает этих десяти шагов, просто оказывается рядом. Чувствует себя неповоротливым и тяжёлым в полном доспехе – и обнажённым, несмотря на этот самый доспех. Смотрит снизу вверх, хоть и на голову выше. И смеялся бы от радости этим знакомым, родным чувствам, как дурак, если бы так горло не сдавило. – Такенака... – одними губами, – Хамбэй-сама? На Хамбэе нет доспеха, ничего нет, только прозрачная белая в солёных брызгах кожа, мокрые завитки волос, непривычное без маски лицо. И огромные, в пол-лица, почти чёрные глаза. Его хочется вынести из воды на руках, согреть, охранить... от всего, но Мицунари не смеет, не смеет даже коснуться, а то вдруг растает, как морская пена. Хамбэй моргает, и соль блестит на его ресницах, и проходит маленькая вечность, и – тоже одними губами, словно забыв, как это делается: – Мицунари... кун? Волна, горячая и тугая, ударяет Мицунари под сердце. О нет, это не морская пена. Тонкие сильные руки легко ловят Мицунари, когда у того дно уходит из-под ног, легко обнимают – за плечи, за шею, и Мицунари опять боится – в последний раз, – причинить боль, поранить, и снимает хотя бы перчатки – тянет с рук зубами... Кожа у Хамбэя нежная, прохладная, и ничего ей от Мицунариной брони не делается. Мицунари пытается что-то сказать, но его только обнимают сильнее. Хамбэй рассеянно улыбается бледными губами, и лиловый взгляд его глубок и пуст, как море. Мицунари видит – чувствует, – что его обнимают уже не только руки, гибкие, сильные, с нежнейшим лиловым рисунком и розоватыми присосками, держат крепко, тончайшие щупальца ласково липнут к лицу и шее... А по плечам, по груди россыпью блестящая чешуя, и не будь на нём доспеха – Мицунари краем глаза видит изодранное дзимбаори, – объятие располосовало бы его в кровь. Но он не пытается вырваться, а Хамбэй... нечто в теле Хамбэя только обнимает его крепче. Прижимается щекой к щеке, губами – к свежей царапине, беззвучно выдыхает в ухо. Вода медленно поднимается Мицунари по пояс, выше. Он всё ещё не вырывается, только чуть отстраняется – посмотреть, и они плывут в медленном танце, Ишида Мицунари и прекрасная жуткая тварь, так похожая на Такенаку Хамбэя. Нет, не похожая, хуже... Её красота – и знание, и знание того, что сделать должно, – пронизывает Мицунари болью неописуемой, ослепительно-белой, на миг и маленькую вечность, которой как раз довольно, чтобы вынуть меч. Руки – тысячи их! – сжимают Мицунари мёртвой хваткой, и так даже лучше, чтобы наверняка... И отпускают, и прозрачное белое тело медленно соскальзывает с лезвия в мутную от крови воду, и тварь напоследок улыбается Ишиде Мицунари очень живой и осмысленной, очень хамбэевской улыбкой. А потом в море всё-таки падает небо.

***

– ...нари! Давай, Мицунари! Дыши, чтоб тебя... Мицунари кашляет, отплёвывается, пытается спихнуть с себя шумное и тяжёлое. Глаза режет от соли и солнечного света, голова раскалывается, а грудь – кажется, один сплошной синяк, потому что Токугава Иэясу делал ему искусственное дыхание и очень старался. Мицунари садится на песке. Вокруг толпятся ещё люди, но это потом. Рядом на останках дзимбаори лежат нагрудник и обнажённый, девственно чистый меч. Мицунари трогает затянувшуюся ссадину на щеке, смотрит на свои расцарапанные руки... И пристально, остро и зло смотрит на Иэясу. – Ты со мной? На север. Иэясу осторожно кивает. На север, и скоро. Он тоже читал записки Хамбэя. По крайней мере большое спасибо Датэ Масамунэ он должен.