Куда заводит вдохновение

— Ты уверен, что это хорошая идея? — Томас сглотнул и дернул плечом, удобнее устраиваясь возле дерева. Хотя, если лежать на прохладной земле, привязанным амбарной цепью к огромному дереву и прижиматься обнаженной спиной к его рельефной коре – это «удобно», то Томас готов громогласно объявить себя паровозом с ушами. Он не провел в таком положении еще и двух минут, как уже успел замерзнуть, почувствовать на своей спине какое-то шевеление и перестать ощущать онемевшие руки. Но больше всего давила на психику паника, отдававшая легкой дрожью в коленках, когда теплые пальцы Ньюта в очередной раз скользили по его коже, лепя из Томаса, как из пластилина, нужную ему фигуру. — Более чем, — мурлыкнул Ньют, поправляя лежащую в области паха Томаса ткань, и нарочито скользнул руками по обнаженному торсу, не без удовольствия ловя сбивчивый вдох. Томас никогда не скупился на подробные отчеты о прошедших ночах с очередной девчонкой, а Ньют, все это время на показ воротивший нос от таких историй, все же запоминал всю случайно брошенную информацию о том, что делает его лучшему другу хорошо. Теперь час расплаты за все ужасно долгие, наполненные болтовней Томаса о сексе минуты, наконец, нагрянул, и блондин планировал оттянуться сполна. Отойдя на два шага, молодой художник склонил голову набок, любуясь открывшейся перед ним картиной. Томас, неосторожно вызвавшийся помочь Ньюту с его дипломной работой, сейчас сидел почти обнаженный, прикованный толстой цепью, отливающей серебром, которую они, краснея и хмыкая, как тридцатилетние девственницы, покупали вчера в строительном магазине. С завязанными черной плотной лентой глазами и чуть приоткрытым ртом Томас выглядел сейчас невероятно пошло и притягательно. И, черт возьми, Ньют был готов продать душу только за одну эту картину. Блондин, не удержавшись, облизнул пересохшие губы, довольно улыбаясь и закатывая в предвкушении глаза. Его ждали прекрасные пять часов работы над картиной, которую он, скорее всего, повесит в отдельной комнате, и ежедневно будет приходить туда молиться. Или дрочить, тут уже как повезет. Ньют присел на траву, поставил холст себе на колени и принялся делать карандашный набросок сразу по ребристой ткани, издавая чуть царапающие, но такие родные сердцу парня звуки. Плавные линии вырывались из-под кончика карандаша в руках парня, взгляд темных глаз бегал со смирно сидящей натуры на эскиз и обратно. Тишина леса нарушалась лишь тяжелым дыханием и шкрябанием карандаша. — Знаешь, я сегодня полночи не мог уснуть, — нарушил молчание Томас, когда Ньют наносил уже первые мазки на картину. Блондин вздрогнул и оторвал чуть затуманенный взгляд от холста, переводя его на кусающего себя за пухлую нижнюю губу парня. — Думал об этой вылазке и о том, как ты меня привяжешь к этому чертову дереву. — Ньют едва слышно самодовольно хмыкнул, а голос Тома вдруг стал немного хрипловатым, — оказывается, со стояком спать не очень-то удобно. Ньют не сдержал широкой улыбки, смешивая масло на палитре и стараясь не засмеяться в голос. Ну да, будет потом Томас петь ему дифирамбы о собственной гетеросексуальности, конечно. — Возбуждающе, да? — Ньют, улыбаясь, скользил кисточкой по нарисованным мышцам рук Томаса, выписывая блики и тени. — Ты лишен свободы действий, обнажен, слеп и беспомощен. У тебя уже давно затекли все мышцы, а вырваться из этого захвата не представляется никакой возможности. И по близости есть только я. И ты полностью в моей власти. Ньют услышал, как дыхание Томаса стало тяжелее, и подавил тянущее желание отбросить работу куда подальше и просто поддаться соблазну взять натурщика прямо сейчас. В этом чертовом лесу, чтобы они были оба перемазаны в краске, земле, а Томас в кровь стер себе спину о шершавую кору старого дерева. Чтобы адреналин и боль смешались, выдирая все ненужные мысли из головы кусками. С трудом, но Ньют смог обуздать свои вновь нахлынувшие желания. Ньют знал Томаса еще со школы. С младших классов, когда им обоим посчастливилось сидеть на английском вместе. Уже тогда Томас представлял собой невероятного зануду, сующего нос в любую малопонятную ситуацию, пахнущую большими проблемами. И со временем научился не только мастерски вляпываться в неприятности, но и тянуть с собой еще и Ньюта. К старшим классам это начало приносить удовольствие. Уже тогда Ньют засматривался на угловатые черты лица Томаса, находя в них что-то притягательно-прекрасное, и в порывах восхищения пытался зарисовать. Вскоре к неумелым каракулям, которыми он пытался изобразить лучшего друга, прибавились тонкие акварельные зарисовки, следом – графические иллюстрации к прочитанным книгам. Когда Ньют поступил в Художественную Академию, их квартира, которую они снимали вместе, как только достигли совершеннолетия, стала мастерской, в которой всегда витал запах дерева и масла. Томас нередко матерился, по утрам сшибая холсты или залпом выпивая неосторожно оставленный Ньютом с вечера стакан с водой, в которой блондин в порыве творчества полоскал кисточки. И даже сейчас, когда пришло время диплома, Томас оказался рядом и вызвался первым на роль натурщика. «Жертва во имя искусства», — гордо провозглашал Томас, стоя дома на стуле в одних трусах и вкручивая перегоревшую лампочку. Ньют же в это время лишь загадочно хмыкал, продумывая сюжеты серии картин, что ему предстояло написать. Ньют уже не помнил, когда восхищение Томасом переросло в зависимость. Когда привычные похлопывания по плечу стали пытками, из-за которых приходилось стискивать зубы, чтобы не сорваться и не зажать мощное тело друга в крепких объятьях. Когда стоя в темном коридоре, нужно было успокаивать собственное разыгравшееся воображение, в котором Ньют уже зажал только разувающегося Томаса в ближайшем углу и хорошенько, до звона в ушах, вылизал. Когда клокочущее чувство ревности к каждой девушке, флиртующей с открытым для общения Томасом, стало нормой. Ньют уже не помнил, когда помешался на лучшем друге. Но сейчас Томас принадлежал только ему. Распятый, уставший, на грани панической атаки от бессилия – он всецело принадлежал Ньюту. — У меня встал, — немного смущенно оповестил парня Томас, дергая прикованной рукой и стараясь усесться удобнее, — это все ты виноват со своими идеями и разговорчиками. Тем более таким сексуальным голосом. — Ага, — задумчиво согласился с другом Ньют, вырисовывая мелкие желтоватые листочки, притаившиеся возле щиколотки натуры, — ты еще моральную компенсацию в виде минета потребуй. — Потребую, — возмущенно буркнул брюнет, тяжело вздыхая и прогибаясь в пояснице. Ньют удивленно вскинул глаза, замечая на скулах Томаса затаившийся румянец. Дело принимало неожиданный оборот.

***

В тесной кухоньке витал приятный аромат свежезаваренного чая, а Ньют, с чьих пальцев до сих пор не отмылась вредная краска, хотя он всеми силами пытался соскоблить ярко-голубой цвет, прочно въевшийся в кожу, лениво постукивал ложкой по стенкам кружки, витая в своих мыслях. Парень вздрогнул, когда предплечий коснулся холодный металл, сковывая движения, опутывая все тело звоном цепи. Чуть дернувшись, Ньют невольно прижался спиной к горячей груди стоявшего позади Томаса, который тут же накинул на хрупкое тело парня вторую железную петлю. Шею обдало жаром дыхания, а по спине поползли предательские мурашки. — Ты чертов бессердечный мудак, — едва касаясь губами острых плеч, тихо проговорил Томас, обвивая руками Ньюта за талию и прижимая к себе, — я был вынужден куковать больше шести часов, прикованный к дереву со стояком, пока ты, ехидна белобрысая, рисовал. Томас скользнул пальцами под чуть задравшуюся футболку друга, очерчивая узкие бедра и впалый живот. Ньют хрипло выдохнул. — И только попробуй сказать, что тебе не понравилось, гребаный извращенец, — парень откинул голову на плечо Томаса, встречаясь с хитрым взглядом в обрамлении темных, как ночь, ресниц. Брюнет улыбнулся краешком рта. — Не скажу, — Томас наклонился к доверчиво подставленной длинной шее, проводя от кадыка до подбородка языком влажную линию и ловя губами тихий стон, — но ты оставил меня там, в лесу, возбуждённого, едва развязанного. Ты чертов ублюдок, который свалил со всеми красками в машину, едва я смог снова нормально функционировать. Ты кретин, который, — Томас резко оттолкнул от себя Ньюта, разворачивая к себе лицом и вжимая бедрами в столешницу, — соблазнил меня и бросил в лесу. У Ньюта закружилась голова. То ли от нахлынувших эмоций, то ли от нереальности происходящего. Ньют бы сейчас с большей вероятностью поверил в русалок и снежных драконов, которые живут в Альпах, чем в то, что все это происходит наяву. Но глаза Томаса, жадно изучавшие каждую черточку его лица, были предельно серьезны и реальны как никогда. — Говоришь как обиженная барышня, — Ньют искривил губы в полу усмешке, — я тебя не бросал в лесу. Я лишь тактично пережидал в машине, пока ты сбросишь собственное напряжение, стараясь не мешать. — О, ты бы никак не помешал, — Томас накинул уже третью петлю, плотно фиксируя ее концы на запястьях и скрепляя их замком, который выудил из заднего кармана, — наоборот, ты бы очень даже помог. Удостоверившись, что Ньют крепко связан, Томас победно ухмыльнулся и, коротко куснув друга за нижнюю губу, спустился к ключицам, призывно торчащим из-под воротника футболки. Ньют судорожно вздохнул, запрокидывая голову назад. По телу прошла приятная дрожь предвкушения и эйфории от желанной близости, заставляя прогибаться в пояснице и стараться прильнуть к горячему телу еще ближе. — И где же твоя хваленая гетеросекусуальность, а, Том? — на выдохе ехидно поинтересовался Ньют, прикусывая себе язык, чтобы не застонать. — Что же скажут твои девочки? Томас на пару секунд оторвался от вылизывания шеи блондина и удивленно посмотрел на того. Ньюту захотелось откусить собственный язык, чтобы он не болтал лишнего. Именно это самое «лишнее» может лишить Ньюта того, к чему он с упорством барана тащил Томаса долгие годы – к осознанию своих настоящих желаний и пониманию, что они взаимны. — Девочки вместе с гетеросексуальностью идут туда же, куда сейчас намереваюсь пойти я. Том опустил горячие руки на бедра Ньюта, притягивая их к себе и вжимаясь пахом в пах. Ньют же не сдержал короткий стон, когда Томас почти «случайно» задел своими пальцами выпирающее возбуждение блондина — А еще у тебя стоит. — Ага, — отозвался Ньют, с усилием наклоняясь чуть вперед и выдыхая в губы парня прежде, чем накрыть их поцелуем, — у тебя, кажется, тоже. Крыть было нечем. Картина, все еще пахнущая деревом, маслом и чуть-чуть лесом, так и осталась одиноко стоять в коридоре посреди разбросанных листов, кроссовок и курток, как единственный молчаливый свидетель всех страстей.