Пособие «Как наладить отношения со своей внутренней сущностью»

Ичиго всё ещё не мог поверить, что выглядит так со стороны — даром, что образ обесцвеченный, но неужели в его натуре столько же непробиваемой самоуверенности? Бесцветный прототип надвигался на него неудержимо и стремительно. Инверсивный аналог собственного меча сверкнул на лезвии бликом в агрессивно поднятой белой руке. — Ах ты везучая рыжая башка! Оба меча со звоном поцеловали стекло, а Ичиго расплылся в неприлично широкой блаженной улыбке. Зангетсу, правда, его чуть не задушил, но эти повальные радостные объятия были дороже любых наград и слаще любых побед. Да, со стороны это могло выглядеть странно — благо, внутренний мир был пристанищем лишь для них двоих, и посторонних заинтересованных взглядов, украдкой выглядывающих из-за бетонных стен, здесь не наблюдалось. А иначе бы радостный дребезжащий смех, приправленный нотками истерической маниакальности, прибавил бы этим взглядам ширины и лёгкого испуга. Зангетсу хотел, наконец, отлепиться от Ичиго в намерении слезть, но чужие загребущие руки оказались довольно тяжким препятствием. Куросаки, даже и не замечая лёгкой придурковатости в своём хихиканье, завалил того обратно на свою грудь. Спросите, как подобное вообще могло случиться? Ответ прост — по инициативе Ичиго. — Я понимаю, что отношения у нас были совсем не радужные, — говорил Куросаки, хмуря брови так сурово, что они слились на переносице в единое целое и проложили на лбу две глубоких морщинки. — Но вражда здесь ничего не решит. Я до сих пор не могу понять, к чему была та пурга про короля и лошадь, и какого чёрта тебе понадобилось моё тело, раз уж ты мой занпакто, но… но это было в прошлом. Сейчас же я предлагаю союзничество. Зангетсу, потянувшийся уже было к рукояти за спиной, неуверенно отстранил руку. — Я прекрасно знаю, что недооценивал тебя и не понимал твоих истинных целей. Ты так часто защищал мою жизнь, спасал в передрягах и меня, и, как следствие, моих друзей… Пепельно-белую бровь изогнуло лёгкое саркастичное недоверие. Ичиго прокашлялся и продолжил гнуть своё, демонстрируя индивидуальную суперспособность — делать приятелями недавних врагов. — Поэтому давай просто забудем прошлое и начнём всё с чистого листа! Хорошо?.. Зангетсу? Чёрные глаза вдруг расширились в удивлении. В приятном, к слову, и будоражащем сердце удивлении. — Король, я не ослышался? Ты назвал меня по имени? Ичиго улыбнулся, в глубине души мысленно горланя: «Получилось, мать вашу!». Ведь, кажется, его внутренний Пустой всё же поддавался уговорам. — Не думаю, что у тебя были причины врать тогда насчёт своего имени… я тот ещё тугодум, благо, старик мне всё разъяснил… — Я тоже буду по нему скучать, — вдруг с совершенным спокойствием сказал Пустой, и Куросаки с колоссальным облегчением осознал, что тот его прекрасно понял. — Да ладно… — махнул рукой он. — Прошлое остаётся в прошлом. Мы же живём настоящим. И это… Зангетсу… У Пустого вопреки стараниям не получилось скрыть лёгкое смущение. Слышать своё имя, произнесённое мерным голосом Ичиго, было приятно. Что уж тут таить, признание и уважение — это всегда приятно. — У тебя обалденные методы ведения боя. И атаки ахренительные… — выдал внезапно Куросаки, и уж тут-то извечно белое лицо Зангетсу явственно налилось краской. — Этого можно было и не говорить! — по губам рыжего юноши от этих запальчивых слов только расплылась каверзная ухмылка. Он улыбался и смотрел, смотрел и улыбался вплоть до финального тяжкого вздоха занпакто. — Ладно, так уж и быть. Перемирие принимается, но мои тренировки будут суровыми и изнурительными, это я гарантирую. — Можно подумать, я против! — сказал тогда Ичиго. А затем Пустой осознал, что был абсолютно прав: тренировать Куросаки — дело воистину суровое и изнурительное. Всё и вправду прошло намного проще, чем ожидалось. Зангетсу оказался очень даже сговорчивым, если в его сторону не проявлять агрессии и не ставить ему ультиматумов. Ичиго это нравилось. Правда, когда белая катана однажды насквозь протаранила его грудь, он, мягко говоря, был в лёгком недоумении. Но не от того, что оружие искромсало его плоть, а от того, что совершенно не почувствовал боли. «Не волнуйся, занпакто не в состоянии убить собственного хозяина, и раны от этого меча затянутся тут же, как я его достану, — с ухмылкой проинформировал его Зангетсу в этот неловкий момент. — Поэтому ты не умер при нашей тогдашней схватке за первенство. От этих ран боли не будет, они лишь оставят во рту лёгкий привкус. Привкус слова «неудачник»! В следующий раз, если будешь зевать, проткну глотку». «Вот ведь сволочь, — подумал Ичиго. — Но мотивирует». — Король, я одного не понимаю: ты что, адреналиновый наркоман? Куда тебе становиться ещё сильнее?! Солнце во внутреннем мире, невесть откуда выкатившееся на небосвод, грело так же ласково, как и искренняя дружеская беседа. Ичиго лишь в удовольствии жмурился, подставляя лицо под прикосновения тёплых лучей. — Не знаю… Но, с другой стороны, никому неизвестно, какая шняга вылезет из-за угла в следующий раз. Пустые, арранкары, зависимые, квинси… Уверен, что в мире не дремлет ещё какой-нибудь псих со своим легионом больных на голову суперзлодеев. Предосторожность, так сказать. Зангетсу сидел рядом, совсем близко, и в его вальяжной позе читалась лишь простая дружелюбная открытость. Любоваться вместе ярко-лазурным небом и облаками после полсотни гигантских зданий, стёртыми в песок лишь взмахами мечей, было славно. Безмятежно как-то. — Ну, звучит рационально… Ичиго прикрыл глаза. Дыхание ветра невесомо оседало на горячих веках. От Зангетсу, сидящего рядом, даже после сражения веяло прохладой и свежестью. Будто от чистого лесного родника. — Если честно, это простая отговорка… А желание стать сильнее — предлог. — М? — Пустой лениво обернул своё лицо к Ичиго. Ичиго краем глаза углядел распахнутое и приспущенное на лоснящемся теле косоде. Зангетсу что, загорал? Серьёзно? Он на самом деле может загореть? — Мне нравится проводить время с тобой. В любой форме. Уверен, в сражениях тебе нет равных, а когда мы просто разговариваем, я отдыхаю всей душой. На Пустого можно было даже и не смотреть — разящее недоумение чувствовалось тактильно на огромном расстоянии. Ичиго вообще нравилось вводить его в такой небольшой ступор, построенный из смущения от внезапно поглаженной гордости. Да, в драках его занпакто был истинным монстром: зверская агрессивная реацу, меткие движения, уверенность и точность. Однако стоило ласково дотронуться его души похвалой, как тут же происходили странные малообъяснимые метаморфозы. Зангетсу тяжело сглотнул и отвернулся. Приятные слова, хоть он уже и общался с Куросаки довольно долгое время на положительных тонах, были для него чем-то вроде кучки пушистых котят, свалившихся вдруг с неба на голову, и он совершенно не имел понятия, что нужно делать в подобные моменты. Вдалеке регенерировали полые здания, без всяких строителей и монтажников воспроизводя себя из трухи. Солнце припекло посильнее. — Кстати, Зангетсу, а ты можешь загореть?

***

А потом Ичиго опять всех укокошил. Не без помощи Зангетсу, разумеется. Маска, сила, синхронность и опыт напрочь вынесли всех врагов, предварительно ослеплённых ярко-рыжим цветом. На одном из небоскрёбов внизу нацарапанного по бетону списка:

Кария Гриммджоу Улькиорра Айзен Гинджо

медленно ползущей чертой вычёркивался последний пункт — «Яхве». — Мы снова всех уделали! — не без радости голосил Пустой, вываливаясь вместе с Ичиго в сизой пыли. Он был уверен: в подобные моменты их непревзойдённую крутость не может затмить абсолютно ничего. Ничего, даже эти нелепые объятия и улыбки, лишённые всякой доли разумной мысли. «Да, определённо, был бы здесь старик, всё равно ретировался бы в великое Никуда от подобного зрелища…» — подумал Ичиго. — Зангетсу… — с солнечной улыбкой выдохнул он, перекатившись и нависая сверху. — Ты такой замечательный! Зангетсу улыбался не менее ярко, его кулак лукаво ткнулся в чужое чувствительное предплечье. Может быть, ему хотелось сказать о том, что главный герой здесь как раз-таки Ичиго, а он сам так — приятное дополнение. Может, он желал возразить, поскольку дифирамбы следовало петь именно Куросаки и его слепому бесстрашию. А может, просто хотел сказать то же самое о своём хозяине. Но как-то неудобно говорить в чужие тёплые губы, накрывшие собственную улыбку. Пустой лишь сипло выдохнул сквозь поцелуй и закрыл глаза. Каким бы странным это ни казалось, но он был совершенно не против. Ичиго целовал его как-то по-свойски, ненавязчиво, легко посасывал сухую кожицу губ и мельком обводил их кончиком языка. Но это, вопреки логике, почему-то не выглядело противоестественным. Чёрт знает, что Ичиго хотел этим жестом сказать: выразить благодарность, восхищение либо признание — сейчас Пустого это интересовало меньше всего. Люди придумали много всяких занимательных вещей, и ласка — наверное, самое доисторическое из их изобретений — ему определённо пришлась по вкусу. Горячие выдохи Ичиго, оседающие на щеке, влага и тепло поцелуя на своих губах, прикосновение пальцев к лицу — и всё это так близко, так опьяняюще, что хочется вмёрзнуть во время, будто в нерушимый ледник, и превратить эти секунды в вечность… Но вот Ичиго отстраняется. Зангетсу сокрушённо выдыхает и легко приоткрывает веки. Напротив него перепуганное, растерянное и побледневшее от ужаса лицо, а чуть выше — взбесившийся ёжик солнечно-рыжих волос. Глупый Король, кажется, он сам не понимал, что творил. Ичиго смотрит загнанно и до крайности раскаянно. «Это… прости… оно как-то само получилось…» — можно прочитать в его пульсирующих зрачках. — Да, Король, я тоже очень рад нашей победе, — метко разряжает накалённую атмосферу Зангетсу, и Ичиго вдруг вспоминает, что всё-таки ему необходимо дышать. Бледность постепенно сменяется насыщенным красным цветом, Куросаки будто зреет на солнце, как наливающийся помидор. — И это… я же просил не называть меня так… — бубнит он куда-то Зангетсу в ключицы, спрятав глаза. — А как тебя называть? — риторически спрашивает тот сквозь давящий горло смех от щекотки, какую причиняет чужое дыхание. — Хозяин? Повелитель? Господин? Ммм… или, может быть, начальник? Это был выстрел в десятку. Ичиго уже не сдерживается и ржёт прямо в чужую грудь. — Поверь, я просто не буду отзываться… Фух, повелитель? Ты серьёзно?! О, боги смеха, пощадите… Стоп! Зангетсу даже вздрагивает от такой контрастности настроений. — Чего?.. — спрашивает он. Ичиго всё пытается сморгнуть непонимание, кривится и вновь хмурит брови. — Почему все твои варианты такие… ну… будто ты у меня в подчинении? — Тебе что-то не нравится? — Ну… эм… как бы… Мы ведь равны. Зангетсу вдруг усмехается так добродушно, что у Куросаки ёкает сердце. — Вот после таких слов мне как раз-таки и хочется быть в подчинении у тебя, — говорит он спокойно, без всякой тени лукавства, доверчиво лёжа под телом Ичиго. — У тебя, человека, который это равенство понял и признал. Ветерок, отчего-то сладко пахнущий цветущей вишней, всколыхнул торчащие прядки волос и дотронулся свободно развевающегося шихакушо. Зангетсу уверен — на него так никогда никто не смотрел. Во взгляде юноши, что впивается в черты лица, будто вклинивая в память всё до малейшей детальки, плещется что-то такое аморфное, всепоглощающее и хмельное. Эмоции Ичиго прочитать трудно, он, вероятно, слегка растерян, приятно ошеломлён и, балансируя на грани какого-то важного решения, пытается подобрать нужные слова. Пока Пустой старается предугадать, о чём же ему хотят сказать, Ичиго наклоняется ниже и тихо шепчет в самые губы: — Зангетсу… а можно я тебя опять поцелую?

***

Небо было странным и бесконечным, как домашняя работа от Очи-сенсея. Облака изгибались во всякие причудливые силуэты, будто бы их комкала невидимая гигантская рука, которая за неимением пластилина или солёного теста была вынуждена комкать лишь невесомые скопления пара. Снизу доносились смешки. Невидимая длань вылепила грудастого кролика. Кажется, Чаппи. Затем, разочаровавшись, развеяла то, что было, и превратила облако в схематичного Бьякую со странной конструкцией на голове. Кенсейкан? Ага, как же. Ирокез ему больше идёт. Под небом тихий голос советовал напрячь извилины и силой мысли вылепить из пара Орихиме и Рукию. И чтобы целовались. У Ичиго не получалось сосредоточиться сквозь смех, но он упорно продолжал коверкать облака прожигающим насквозь взглядом. Смеяться хотелось очень: Зангетсу всё-таки загорел. Точнее, посерел. Как блузка, постиранная с чёрными носками. Определённо, хорошее настроение Ичиго, которое материализовалось на горизонте внутреннего мира лучистым солнцем, своим ультрафиолетом веселья превращало Пустого во что-то ещё более странное, чем тот являлся. Белые волосы и кимоно теперь контрастировали с его кожей, словно лежащий на асфальте снег. Во внутреннем мире было классно, ведь фраза «делать всё, что хочешь» раскрывалась здесь во всех своих возможных и невозможных смыслах. Куросаки немного увлёкся, поэтому как-то и не среагировал сразу на мельком брошенное: — Да, кстати, Король, в этом мире нежилых квартир у меня тоже, как ты смог догадаться, есть дом. И кровать. М? Чего так вопросительно смотришь? Хочу сказать: она двуспальная…