за чертой.

кого-то находят там, далеко за чертой.(с) Он рассказывал мне свои сны, великий поэт современности. Дикие, напоминающие скорее кислотные приходы. Рассказывал, а потом просил забыть. Но этим холодным летом забывать что-либо было сложно. В один прекрасный момент нам обоим разом надоело одиночество среди толпы. Поэтому самая ранняя электричка, которую только можно найти в потрепанном расписании, и куда-то в место, известное лишь ему одному. А может и вовсе наугад. Два часа на полу в тамбуре. Потом пустынная платформа и бросившаяся в глаза кирпичная стена с годом постройки – 1981. Кажется, за 30 лет здесь ничего не изменилось. Да и не могло. Мы идем по проржавевшим рельсам. Заросшие какими-то крошечными сиреневыми цветочками шпалы дают понять, что поезда здесь не ходят уже давно. Тем не менее, я время от времени оглядываюсь – от невозможности поверить. Он идёт впереди уверенными шагами, я же тщетно пытаясь подстроиться, постоянно спотыкаюсь за камни, матерюсь сквозь зубы. Смотрю на его спину, на гордо поднятую, вопреки обыкновению, голову, на руку, то и дело сжимающуюся в кулак в такт какому-то неведомому ритму. И борюсь с желанием уцепиться за эту руку. Заброшенный завод, поражающий своей совершенно мёртвой красотой. Теперь он поминутно оглядывается на меня, глаза горят знакомым лихорадочным огнём. – Ну и куда ты меня привел? Что здесь? – Здесь? Выход в другое пространство. И непонятно, шутит или серьёзно. Нет, всё не случайно. Ничто не может быть случайным. «Постой тут» – оставляет меня на краю какого-то индустриального болота с ярко-оранжевой водой. Сам прямо по жидкой грязи к осыпающейся бетонной стене с торчащей из неё, причудливо изогнутой арматурой. Садится на корточки, потом встаёт на колени. Спустя пару секунд поднимается. Увиденным доволен – откровенно счастливо улыбается. «Иди сюда» - призывный жест. Грязь оказывается ледяной, она мгновенно просачивается в кеды и становится страшно. – Почему вода оранжевая? Тут вообще фон в норме? – Без понятия, меня давно перестало интересовать подобное. Может и радиация. За то смотри, что искупает всю хуйню. На голой земле, под самой стенкой целая поляна грибов. Инстинкт самосохранения сразу отрубается напрочь. Тело охватывает лёгкая дрожь, преследующая меня всю жизнь с самой первой плюхи в 14 лет. Дрожь предчувствия, дрожь вожделения. Сидим на стальной сетке под потолком огромного помещения – чего-то вроде склада. Совсем не страшно – главное не сомневаться. Когда я вижу его невозможные прозрачные глаза, начинаю верить в ангелов. В воздухе на фоне тёмных стен уже начинают мелькать искры, оставляющие за собой долгий мерцающий след. Одна из вспышек очерчивает круг над его растрепанными волосами. Стоп, ангел? В белых одеждах? Нет, в белом халате. И не врач, а скорее сотрудник лаборатории. Оглядываю себя – то же самое. Осознание – почему мы тут сидим, ведь времени почти не осталось. Знаю, скажу ему – поймет. На нашей ответственности четвёртый реактор. Я вижу небо сквозь дырочки в ржавой крыше. Вставай, идём. Механизм работает почти бесшумно, но в воздухе витает ощущение присутствия неостановимого человеческими силами процесса. Я чувствую щекой горячее дыхание Лёхи. Мы – боги. Нам плевать на заражение, растекающееся по телу жаркой тошнотворной волной. О чём вообще можно думать, когда впереди абсолютная власть над миром, а на плечах его руки, губы щекочут шею. Он тёплый, с колючей щетиной и я, кажется, пахну его запахом. Но становится ясно – что-то идёт не так. Нечто вырывается из-под контроля. Кровь брызгает на белизну халатов, гнилая застоявшаяся кровь. Разом больно, холодно и страшно. Время постоянно меняет очертания. Не оставляет мысль, что в далёкой действительности прошло уже несколько часов. Восприятие окружающего кадрировано. Нужно бежать отсюда. Подальше от тянущего ужаса. Бежать без оглядки, к свету, к металлическому лязгу, к тускло светящимся рельсам. Поезд бесконечен. Я срываю голос, пытаясь перекричать его грохот. Сдираю с рук перепачканные кровью перчатки. Меня хватает только на то, чтобы проорать его имя. Без интонации, без смысла. Просто, как в экстазе кричат фанаты на его концертах. «Лёха!» Захлёбываюсь этим криком, реальность рушится. Кажется, падаю на насыпь. Тьма, тишина, взрывающая сознание. Силясь приоткрыть глаза на ярком свету, первое что вижу – его застывшее в тревожной гримасе лицо. Закусывает губу чуть не до крови, по щекам беззвучно текут слёзы. Если я не пошевелюсь в ближайшие несколько секунд, у него начнется самая настоящая истерика. Если пошевелюсь – тоже. Надо же, от пережитого шока, отпустило обоих разом. Я собираю остатки сил, приподнимаю голову. Наверное, вид у меня совсем нехорош, потому что Лёша давится слезами пополам со смехом, а потом притягивает к себе, утыкается лбом в плечо и молчит. Решаюсь на вопрос. «Почему у нас была общая галлюцинация?» – странно, но я уверен в этом. «Я же говорил. Другое пространство». Ответ исчерпывающий, а мне больше ничего и не нужно. За несколько километров от нас ни единой живой души. Он достаёт из кармана косяк, раскуривает его и, уже совершенно успокаиваясь, кладёт голову мне на колени. Выдёргиваю папиросу из его пальцев, сам глубоко затягиваюсь. Чувак, представь себе, мы живы. И от этого бешеного ненормального ощущения жизни хочется делать что-нибудь. Но медленно докуриваем этот несчастный косяк в тишине на троих с северным ветром. И только потом обоюдным импульсом –руки, губы, прерывающееся дыхание. Тяжесть его тела приятна до невозможности. Судорожно обнимаю, подставляя шею поцелуям, и смотрю в небо. Обратный путь до станции уже в отсветах сигнальных огоньков. В электричке он засыпает у меня на плече. А я болезненно счастлив. Тихонько глажу его по голове. Мой невозможный психонавт. Мой великий поэт.