In dreams begins responsibility

Люсьен Карр. Мысленно повторяю это имя снова, снова и снова. Л ю с ь е н. Пробую на вкус каждую букву, каждый звук, чем-то пряным и терпким отзывающийся на кончике языка. - Какого черта, Аллен? - спрашиваю я сам себя, пытаясь хотя бы на секунду вникнуть в смысл текста, который сейчас мне кажется не большим, чем просто набором пустых слов,- какого черта. Немного вытягиваю шею, чтобы разглядеть тебя чуточку больше, но тут же попадаюсь, сталкиваясь с холодным взглядом и губами, растянутыми в нагловатую ухмылку, и стыдливо прячусь за книгой, дрожащей от волнения рукой поправляя соскальзывающие с переносицы очки. Сердце под ребрами стучит глухо и быстро, как после пробега Лондонского марафона, причем не один раз, а как минимум тридцать подряд, ладони потеют, а пульс в ушах гремит до ужаса громко, но тихие дразнящие стуки каблуков по старому паркету библиотеки словно сквозь толстый слой воды, но все же долетают до меня, от чего в голове воет сигнал SOS и вспыхивают красные лампочки. Считаю про себя до десяти, а потом в обратном порядке, рассчитывая привести в норму хотя бы дыхание, какое-то хрипящее и загнанное, что уж говорить о полном сумбуре и панике в мыслях и, я уверен, на покрывшемся испариной и глупым румянцем лице. « Nor dread nor hope attend A dying animal; A man awaits his end Dreading and hoping all…» Не сказал бы, что я жду собственную смерть со страхом, но все же она наиболее привлекательная перспектива в данный момент, в данной ситуации и в данной жизни никчемного Аллена Гинзберга. - Подглядывать нехорошо, Гинзи. Ты шепчешь, склонившись буквально через весь скрипучий стол и уверенным движением закрываешь моего Йейтса, намеренно привлекая к себе внимание. Голос, едва различимый, но по-прежнему дерзкий и самую чуточку флиртующий, как игривое шампанское в хрустальном бокале, растворяется среди книжных стеллажей и хрупкой пылью ложится на старые книги и полки, твои ледяные глаза устремлены прямо на меня, сухие, искусанные губы изогнуты в небрежной полуулыбке, как будто ты пытаешься сдержать дребезжащее внутри торжество. Хочу ответить, возразить, отодвинуться назад, встать, уйти и уехать к черту из этой страны, но во рту пересохло, язык как будто приклеился к небу, а сам я прикован к стулу ритмом твоего размеренного дыхания и победными стальными искорками, пляшущими в замерзших глазах напротив. Сглатываю ком нервов, подкативший к самому горлу, втягиваю носом затхлый запах университетской библиотеки и с преувеличенным интересом разглядываю свои руки, ладони и ногти, делая мысленную пометку о том, что ноготь на указательном пальце правой руки приобрел странный синеватый оттенок, что явно не к добру. Кожей ощущаю твою беспечную улыбку и вздрагиваю скорее от неожиданности, чем от страха, когда ты запускаешь пальцы в мои запутанные короткие пряди, прочесывая кудри. Ненавижу их, спутанные темные пакли на моей голове, но ты когда-то сказал, что побреешь меня на лысо, если хотя бы одна прядь моих никчемных волос станет хоть на дюйм короче. Перспектива быть лысым евреем не особо радует, знаете ли. Мы молчим, молчит весь Колумбийский университет вкупе с сосредоточенными студентами , ты продолжаешь беспечно играться с моими волосами, порой что-то мурлыча себе под нос, глаза закрываются сами собой, потому что я расслабляюсь и проваливаюсь в мягкую дремоту, готовый растечься по дряхлому стулу безвольной субстанцией, книги, как и эссе по литературе, ради подготовки к которому я, грубо говоря и пришел сюда, давно забыты, и где-то в потоке затухающих мыслей мелькают слова о том, что самые лучшие праздники те, что происходят внутри нас. С грохотом падающих каменных стен рушится иллюзия моего, нашего маленького мира в тот самый момент, когда ты резко подрываешься с места и подскакиваешь, опрокидывая стул назад, от чего все посетители библиотеки угрюмо ворчат в нашу сторону. Ты кусаешь нижнюю губу практически до крови, а я как будто выброшен холодными волнами на острые скалы, когда ты рассыпаешься прямо на моих глазах, здесь и сейчас, мечась из стороны в сторону и, бросив скомканное «Прости, Ал» вылетаешь из помещения, даже не придержав за собой тяжелую дубовую дверь, от удара которой стены здания испуганно сотрясаются, а старенькая библиотекарша укоризненно цокает языком, поглядывая в мою сторону маленькими черными глазками из-под толстых линз в такой же темной оправе. Кашляю в кулак и нервно листаю страницы в попытке отыскать то самое стихотворение Йейтса, которое ты так бесцеремонно захлопнул, но не могу думать ни о чем другом, кроме как твоем имени. Люсьен Карр. Черным по белому, бегущей строкой в новостях, заезженной пластинкой. Потерянный, разбитый, импульсивный и резкий, холодный до стука зубов и одновременно теплый-теплый, с морщинками, лучами рассыпающимися в уголках сияющих самодовольной голубизной глаз в минуты мимолетного смеха, с сигаретой в зубах и постоянной, неисчерпаемой жаждой свободомыслия, самовыражения и принятия самого себя. Горящий, неистовый, тот, кто постоянно влюбляет в себя других, сам того не замечая, тот, кто очаровывает словами, движениями, манерой речи и вообще просто тем, что он такой, какой он есть. И я влюблен в тебя, Лу. Так чертовски влюблен. Вокруг настолько все затихло, что я даже слышу оглушающий стук наручных часов, по столам и лицам пляшут рыжеватые пятна заходящего солнца, а я, не понимая зачем, чернилами пачкаю ладонь, криво выводя слова. In dreams begins responsibility. Слышишь, Лу? In dreams begins responsibility.