You're my end and my beginning

Блейн никогда не думал, что такое может произойти с ним. Чёрт побери, нет, точно не с ним, не в его жизни, точно нет, ведь " у нас с Куртом будет счастливый конец". Но это случилось, произошло внезапно и странно, кажется, он даже не понимает, что говорит ему Берт, едва сдерживающий слезы на другом конце страны, пока Блейн находится в каком-то непонятном состоянии, в растерянности, с букетом ярких ромашек в руке, приготовленном для Курта, для его беззащитного и наполненного до краев лучами весеннего солнца Курта, который сегодня не вернется домой. Больше не распахнет свои ясные, кристально чистые, сияющие изнутри глаза ранним утром, запуская руку в спутанные волосы Блейна и хихикая над его непонятным бормотанием в подушку, а после, оставив легкий поцелуй на оголенном плече брюнета, проскользнет на кухню, чтобы приготовить максимально полезный завтрак для двоих. Андерсон потеряно смотрит на пожилую продавщицу, что-то быстро и суетливо говорящую о том, что не надо денег и пусть он бесплатно берет эти цветы, ведь похоже, он явно не в себе, его тело сотрясает едва заметная дрожь, и женщина молится, чтобы этот чудак по-быстрее покинул ее магазин и не начал биться в конвульсиях прямо здесь, на кафельном полу, распугивая остальных покупателей. Холодный воздух Нью-Йорка сшибает с ног, явно пытаясь загнать Блейна обратно в теплое помещение, когда брюнет рассеяно звонит на номер Хаммела в седьмой раз, упрямо заверяя себя, что вот оно, сейчас Курт поднимет трубку и раздраженно начнет причитать о том, что Андерсон снова, как и всегда, отвлекает его от истории моды по непонятным причинам, которые определенно имеют мировое значение, а Блейн прошепчет, что он любит его, любит всем сердцем, получив в ответ незримую, но теплую-теплую улыбку и какой-нибудь саркастичный комментарий. Блейн не хочет принимать слова, сказанные Хаммелом-старшим как неоспоримый факт, не хочет осознавать, что его голубоглазый мальчик не дожил и до двадцати пяти, просто не в нужный момент оказавшись на пешеходном переходе и так глупо не смотрящий по сторонам, потому что "Блейн, боже, это Нью-Йорк, здесь днем переходить дорогу можно хоть на красный, потому что все машины застряли где-то в пробках." Дрожащим пальцем очерчивая контуры Курта на заставке своего телефона, брюнет натыкается на мысль о том, что он абсолютно не знает, в каком чертовом районе города сейчас находится, и, чувствуя себя в непробиваемом вакууме спокойствия и непонятного, но оседающего тяжелым, тлеющим пеплом на сердце, равнодушия, бредет в сторону пустующего сквера, бормоча что-то под нос про несправедливость жизни и то, что это чья-то дурацкая до зубной боли шутка. Блейн отказывается принимать и не принимает еще почти десять месяцев такую бездумную гибель единственной своей любви и гибель самого себя, ведь без Курта он никто, абсолютно никто, неоднородная субстанция, непонятно зачем существующая вообще. Не проронив ни одной слезинки с того жуткого, как будто приснившегося момента, Андерсон даже не приходит на похороны, не может прийти туда и попрощаться, посмотреть в бледное разбитое лицо, дотронуться до мертвенно холодной руки и признать наконец, что "Вот оно, вот она смерть и вот он, Курт, как никто другой не заслуживающий лежать в этом обитом красным бархатом гробу". Прийти на похороны, это значит отпустить, а Блейн еще не готов. Он твердо уверяет себя, что никогда не будет готов, продолжая в течение года держать еле-еле улыбающуюся маску на лице и отклонять все слова и соболезнования от родных, друзей и даже пары человек из Далтона. Кажется, что Блейн и правда отпустил, просто сделал это уверенно и по-мужски, без рыданий и истерик, криков, битой посуды и прочего, но однажды, вернувшись с работы, Рейчел роняет полупустой стакан с остывшим латте прямо на хлипкий пол их с Куртом, а теперь полностью ее, квартиры, замечая сидящего на полу Андерсона в расстегнутой рубашке и брюках, глухо кашляющего с догорающей сигаретой в зубах, разлитой вокруг дешевой водкой и криками, душераздирающими криками, похожими больше на рев побитого зверя, подстреленного в самое сердце, нежели человека, отпустившего год назад самое близко и родное, что было у него. Его лицо красное, а горячие слезы стекают по щекам и капают с подбородка прямо на хлопковую ткань ядовито-розовой рубашки, пышные ресницы слиплись от влаги, и Берри испуганно шарахается и прикрывает рот ладошкой, когда Блейн поднимает на нее мертвый, потухший взгляд покрасневших глаз и леденящим душу хрипом, сжавшим легкие, просит ее уйти, а после буквально орет на нее, кинув вслед полупустую бутылку и продолжая захлебываться словами и мыслями, нервно запустив пальцы в волосы, и, затушив третью по счету сигарету о собственные штаны, сворачивается на холодном полу, безжизненно подтянув коленки к беспрестанно вздымающейся груди.

Уходят те, кто дорог и любим внезапно, безвозвратно, безнадежно. Как трудно сердцем пережить людским, И осознать(почти что невозможно); Когда, казалось, Молодость - расцвет, И впереди путей еще так много… Но догорел заката яркий свет, И лишь одна "открыта" им дорога; Бесследно спрячет бремя белый снег прошедших лет и дней давно минувших, Короткой жизни завершен пробег, Господь, как видно, забирает лучших.