А снег идёт

      Во времена детства и юности в Бруклине, которые теперь казались такими же далёкими, как, скажем, Мезозойская эра, Баки обожал снег. Природа разорялась на зимнюю побелку улиц не так часто и больше чем в половине случаев получалось только хуже, и небрежно просыпанная снежная мука тут же таяла, едва коснувшись какой бы то ни было поверхности, превращая город в котёл с коричневой вязкой кашей. Но когда сезон всё-таки выдавался достаточно морозным, чтобы пышные шапки продержались на деревьях и крышах хотя бы пару дней, Баки часами мог смотреть, как снег сыплется с неба и ложится на землю, будто пух или вата, всё вокруг превращая в рыхлые, мягкие матрацы. И тем более Баки любил холода, потому что можно было Стива держать за руку или обнимать за плечи, когда он замерзал, и снег, потому что можно было играть в снежки, падать в сугробы, а потом Стива отряхивать и отогревать. Баки тогда обычно получал нагоняй от матери, когда возвращался домой с мокрыми варежками или задом, но пара часов весёлого восторга со Стивом с избытком искупали это маленькое неудобство.       Когда они со Стивом стали жить вместе, любимым занятием Баки в свободное время зимой стало сидеть у окна и глазеть на танцующие снежинки. Тут оказалось, что Стив, который прежде недолюбливал холода, наносившие беспощадные удары по его здоровью, вдруг тоже полюбил снегопады, так как порой по часу неподвижно сидящий Баки прекращался в идеального натурщика, и это не говоря о его красивом одухотворённом лице и расслабленных линиях мускулистого тела. В этом контексте обычно ненавистную летнюю жару Стив полюбил даже больше морозов, ведь тогда можно было рисовать с обнажённой натуры.       – Тебе надо завести себе профессиональную модель, Стив. – Притворно надув губы, сетовал Баки, снова возвращаясь после пятиминутки на перекур и туалет в исходную позу.       – Лучше тебя модели мне не надо. – С плохо скрываемой улыбкой ответил Стив, затачивая карандаш.       – Это потому, что мне не надо платить. – Фыркнул Баки.       – Если бы нервные клетки, которые ты мне в процессе испортил, можно было бы перевести в доллары, ты бы оказался самой высокооплачиваемой моделью в мире.       – М-м, обо мне напишут в «Форбс».       – Ага, посмертно, когда я тебя укокошу. При всей моей благодарности, Бак, я же тебе сто раз показывал, куда ногу – куда руку. Ну что ты творишь? Артист ты, а не модель. Смотри, ещё раз показываю.       Так было всегда: Баки будто нарочно не понимал, какой позы от него пытается добиться Стив, и маленькому художнику приходилось подходить и самому передвигать неповоротливую (правда, только в эти моменты) модель, как задумка того требовала. Были портреты Баки, вальяжно раскинувшегося на диване, задрапированного в простыни; были вроде как запечатлевающие его, играющим в волейбол, хотя на самом деле Баки позировал посреди комнаты, едва держа равновесие на цыпочках; самым любимым рисунком у них обоих был тот, где Баки сидит на подоконнике и смотрит на небо. Они рисовали это ночью, чтобы полуобнажённая фигура в окне не привлекла внимания случайных прохожих, и Баки в очередной раз прикинулся чайничком, не понимающим, как ему нужно сесть и как повернуть голову, чтобы правильно падал свет от свечи на столике рядом. Стив со вздохом подошёл и стал сам поворачивать Баки, и тогда Баки впервые поцеловал Стива, как хотел уже очень давно.       Потом последовали несколько дней паники и рефлексии, но в конечном итоге друзья превратились в любовников, и, хотя Стив, пожалуй, даже лучше Баки понимал, что надо конспирироваться, смотреть на то, как приятель обхаживает красоток, было чертовски неприятно, но Стив терпел, зная, что это для их общего блага, коль скоро на него не глядит ни одна девушка. Потом он мучительно думал о том, что, возможно, если бы они где-нибудь провалили прикрытие, Баки не взяли бы в армию, но тогда им обоим пришлось бы не сладко, а так у Стива хоть оставалась надежда, что Джеймс вернётся, и он рисовал его по памяти: в форме, без формы, вообще без ничего…       После сыворотки внимание Пегги, конечно, льстило Стиву, но единственными чувствами, которые он к ней испытывал, были уважение и благодарность, и именно из-за них он не мог отвергать её незатейливые ухаживания. Когда же она вместе со Стивом помчалась спасать Баки, это показалось Стиву странным, а когда лучший друг вернулся и отправился восстанавливать силы в лазарет, у Капитана и агента состоялся серьёзный разговор, в результате которого Пегги приняла волевое решение участвовать в легенде Стива и Баки, по которой молодые люди были друзьями, а мисс Картер – романтическим интересом национального героя. И теперь уже Баки плохо скрывал ревность, когда Стив и Пегги обменивались чувственными взглядами, слишком близко стояли, разговаривая, и отыгрывали свои роли по полной. Серьёзно, Баки бы выдал им по «Оскару», если бы не боялся сломать золотую статуэтку, слишком сильно сжав её в кулаках, крепясь, чтобы не схватить Стива за воротник и не уволочь в ближайшую подсобку. Палатку. Лес. Да какая разница! Лишь бы остаться наедине, лишь бы ненадолго прильнуть к сильному тёплому телу. Баки стыдно было в этом признаться, но всё же он признался, вслух и Стиву, что он ужасно устал быть в ответе, оберегать и опекать, и Стив прекрасно это понял и поклялся впредь взять эту роль на себя. Этот разговор состоялся ночью, когда Капитан и сержант были в дозоре, и у них вместо одеяла были только плащи-палатки. На следующее утро Барнс кашлял и заматывал больное горло шарфом, и все ему сочувствовали, за исключением Пегги, которая качала на Стива головой, как бы намекая, что если они будут продолжать в таком духе, то с учётом супер-сыворотки их прикрытие не удержит даже сотня секретных агентов.       Стиву ужасно хотелось снова взяться за карандаш, а Баки – скинуть пару лишних слоёв одежды и на час замереть в изящной позе. Он уже давно перестал прикидываться, что не понимает требований художника, хотя, видит Бог, Баки бы не отказался ни от одной возможности лишний раз соприкоснуться со Стивом и ощутить у себя на шее его дыхание. Все портреты Баки, написанные в период «Коммандос», как называл его сам Баки из-за того, что Стив иногда рисовал и других однополчан, Стив сжёг потом после гибели лучшего друга и в собственные последние минуты очень этому радовался: Америка, без сомнения, была бы шокирована получить подобное наследие от своего любимца. Но до этого ещё было много времени, а пока Коммандос шагали через покрытый белилами лес, и Баки пинал сугробы, поднимая столбы снежной пыли, и в шутку материл местный климат. То есть, военным операциям плотно укутавшая землю перина, конечно, мешала, но при иных обстоятельствах Баки бы уже верещал от восторга, увидев такое обилие зимнего пуха, и валялся бы в нём, как щенок, а Стиву бы потом пришлось его отряхивать и отогревать.       После падения, когда на несколько часов страха и тупой боли во всём теле снег стал единственным, что окружало Баки, а потом больше половины жизни он провёл закованный в искусственный лёд, он резко разлюбил зиму со всеми атрибутами. Когда его впервые вывели из криогенного сна в морозы, которые к тому же были русскими, ядрёными, он втянул голову в плечи и ссутулился, и заставить его двигаться смог только разъярённо лающий приказ начальства. Зимний Солдат был чем-то вроде переходящего знамени: его получал самый многообещающий отряд пионеров Гидры и гордо размахивал им на врагов, кичась своими превосходством и достижениями.       А потом всех пионеров разогнали, само знамя – вышло из-под контроля и начало реять в ту сторону, куда дул ветер, а не направляла знающая рука знаменосца, и вот уже полотнище поникло на древке, и стоит оно посреди нигде, всеми брошенное, и не знает, куда попало и что ему теперь делать. Где хозяин, который лихо вздымает над головой и мчит на подвиги? Где хотя бы какая-то уверенность в завтрашнем дне, что надо будет пойти туда-то и сделать то-то? Казалось, что всё это ушло под воду вместо проваленной миссии, которую Зимний Солдат, борясь сам с собой, вытащил на берег. Это был будто бы момент прозрения, а потом всё смешалось. Прошлое и настоящее, воспоминания свои и чужие, хотя кто свой, а кто – чужой, Зимний Баки сказать не мог. Баки Солдат хватался за голову, стоял на коленях, то ли посреди армейской палатки, то ли посреди пустой бетонной комнаты или вообще посреди оживлённой улицы, пугая прохожих – таких странных, одетых как-то непонятно, а что это они тоже руки к ушам прижимают? У них тоже голоса? Тогда почему им не больно и не страшно? Что же тогда с Баки не так? Да, что с ним не так? Так успешно и так долго скрывался, а тут размяк у всех на глазах, позволил себя схватить… Какой схватить? Солдат ощутил чьи-то руки, куда-то его тащившие. Это за провал задания наказывать пришли! Нет-нет, пожалуйста, только не обнуление опять! Баки хотел было взбрыкнуть и вырваться, но ему что-то вкололи. И тут он даже стал благодарен этим неизвестным, ведь впервые за всё время на свободе, если можно было так назвать его судорожное кататоническое метание из угла в угол Штатов, ему впервые не виделись во сне жуткие кошмары, вспоминать которые было страшно.       Он проснулся, лёжа на спине, над ним был белый потолок, под ним – что-то мягкое, характерного для последствий разморозки тремора он не ощутил. И тогда он спросил себя: кто я? Ответа не последовало. А потом на него набросились, как стервятники, врачи и стали закидывать вопросами, как камнями грешницу. Он переходил из апатичного состояния в критически-агрессивное, и ему было очень интересно увидеть свою больничную карту и узнать, каких ласковых слов в адрес его несчастной психики написали эти мозгоправы. Или же мозгоправ был один? Через некоторое время рассеянное по пятимерному пространству сознание стало собираться в кучку, и он вдруг понял, что врач был всего один, и что между пробуждениями проходило не пять минут и не пятьдесят лет, а нормальные семь-восемь часов, и что его вкусно кормили, и что иногда за окошком в двери маячило размытое лицо, исчезавшее, как только он приподнимался на кровати. Оказалось, что на нём уже давно не было пристёжек, что можно было вставать, что можно было…       За окном, с неба валил пепел. Он отпрянул, стукнулся о стену, заметил ползающие по ней тени серых хлопьев, сполз на пол, закрылся руками и завыл. Тут же прибежал врач, стал успокаивать задавать вопросы, а когда выяснил причину паники, объяснил, что это всего лишь снег, потому что сейчас зима. Зима… Зимний Солдат. Он вспомнил, что какую-то часть своей жизнь провёл под этим именем, выполняя самую грязную работу, но подсознательно знал, что это был какой-то другой он, какой-то обезличенный и подмятый под чужую волю. Настоящего себя ещё предстояло найти. Что ж, как только за совершённые преступления его отправят в тюрьму, у него будет много времени, чтобы покопаться в себе. Скорее всего, вся жизнь, если только на смертном одре ему не выдадут амнистию и не выкатят вместе с койкой за ворота плена, чтобы он последний раз взглянул на солнце свободных людей и по его лучам ушёл в свободный загробный мир. Свобода. Это слово вдруг стало очень важно, и ужасно не хотелось снова лишаться её, но время шло, а за ним не приходили: никакие злые амбалы не явились за руки и за ноги вытаскивать его из уютной палаты, на него не надели наручники, к затылку не приставили ствол, – только продолжал ходить вежливый заботливый доктор, задавать вопросы и иногда бормотать: «Что ж, очень хорошо, очень хорошо, это уже успехи». Доктор сказал, что безымянного пациента зовут Джеймс Бьюкенен Барнс, но тот был уверен, что так его не называл никто, кроме учителей и рассерженной мамы. (А ведь, в самом деле, была же у него когда-то и мама, а только где она может быть теперь?)       Как-то утром в предрассветный час (Джеймс не знал, какое было время года, но снег больше не шёл) его разбудили голоса за дверью. Джеймс осторожно поднялся с кровати, стараясь не шуметь, подкрался к двери, как научился когда-то в роли Зимнего Солдата, и приподнялся в надежде что-нибудь разглядеть в окошко, но изображение было такое размытое, что риск оказался бессмысленным, но в целом вылазка была успешна, и Джеймс прекрасно слышал каждое сказанное слово. Говорили доктор и какой-то незнакомец.       – Но, мистер Роджерс, ещё очень рано, вы не можете брать на себя такую ответственность. Что если…       – Какой к чёрту «рано»? – протестовал неизвестный. – Вы держите его здесь уже почти полгода – хватит. Я водил в бой взвод против роты – вы будете мне рассказывать про ответственность? Я знал этого человека с пяти лет, я семьдесят лет думал, что он мёртв. (Джеймс с удивлением посмотрел на свои молодые руки, зеркала у него не было, – если говорили о нём, то собеседник доктора явно путался в цифрах). - Три месяца я носился за этим призраком из прошлого, - продолжал распинаться тот, - и вот уже полгода жду, пока вы его материализуете. Знаете, что, да он, раз глянув на меня, больше вспомнил и осознал, чем за всё время общения с вами. А ну, пустите, или я устрою тут кавардак, вот ей Богу!       Доктор ещё пытался что-то вякать в ответ, но дверь распахнулась, и Джеймс едва успел отползти из зоны поражения. В тёмную комнату лился жёлто-рыжий свет коридорных плафонов, и в этом ареоле выделялся большой тёмный силуэт. У Джеймса перехватило дыхание. Миссия Зимнего, человек на мосту – он знал его, знал, знал, знал…       – Баки. – Вошедший тяжело дышал и очумевшими глазами пялился на Джеймса.       Джеймс открыл было рот спросить, кто такой Баки, но тут ему показалось, что это уже было. Тогда, давно, когда он ещё был гордо реющим знаменем в руках злобных пионеров. В архиве разрозненных воспоминаний пошёл усиленный поиск. Взгляд Джеймса сканировал каждый миллиметр образа нежданного гостя и искал соответствия в банке памяти, но как-то ничего не попадалось. Хотя, стойте. Зима. Снег. Холодно. Квартира маленькая такая, промозглая, неуютная, кровати тесные, скрипят, сдвинуты вплотную, и сразу два одеяла, одно поверх другого. Джеймс вспомнил запах светлых волос, в которые утыкался его нос, осязание едва тёплого тела под пальцами, костлявого тела, слабого и беззащитного тела, но очень любимого. Наверное, это детское воспоминание: предрассветный посетитель не имеет ничего общего с тем мальчишкой: этот – высокий, крепко сбитый, к такому хочется запрыгнуть на руки и, драматично закатив глаза, просить спасти и уберечь. Они были любовниками? А это разрешено? Кто же ты, кто ты? Доктор назвал тебя «мистер Роджерс» – скольких Роджерсов может быть в мире? Тысячи.       – Баки. – Ещё раз позвал будто в пустоту «мистер Роджерс», а потом опустился на колени перед Джеймсом, всё ещё сидевшим на полу, и стиснул его в стальных объятиях.       Было неудобно, пришлось запрокинуть голову, а в шею упиралось плечо, отчего было трудно дышать, но Джеймс чувствовал себя более защищённым, чем когда-либо. Сцена казалась такой знакомой, что, повинуясь инстинкту, Джеймс поднял руки и обнял Роджерса в ответ. Как его зовут?       Дурацкая форма со звездой на груди, армейская каска – а нет, такая же дурацкая маска. «Когда Капитан кидает свой могучий щит», – не менее дурацкий напев в голове. Запах хвои, прелой земли, перезвон птичьих голосов в чаще, дружный смех нескольких вояк и краснеющий Роджерс, в этом самом костюме а-ля аллегория на американский флаг, а Баки обнимает его за плечи, так по-свойски, и просит не дуться, «мы ведь шутим». Баки – это Джеймс, а Роджерса зовут Стив. Капитан без погон, символ всей Америки, Вторая Мировая, – но как? Неужели всё, что Джеймс узнал в музее до того, как его схватили, – правда? И все его безумные воспоминания – правда? Но нет, какая в этом-то разница? Главное, что Стив, которого Баки так любит – правда, здесь, сейчас, во плоти, и они обнимаются, как когда-то давно, когда ещё не было Гидры, сыворотки и семидесяти лет заморозки на разных концах планеты.       – Стив. – Слабо позвал Баки и, уткнувшись лбом в плечо друга, заплакал.       Стив погладил его по голове и повернулся к застывшему в дверях доктору.       – Вот видите, я же говорил, что зрительная память у него лучше всего развита.       Услышав это, Баки усмехнулся сквозь ещё не просохшие слёзы и ткнул Стива под рёбра:       – Хочешь расстановку сил на апрель 43-го по памяти перескажу?       – Ну нет, спасибо. – Стив встал и потянул Баки за собой. Баки и отвык, насколько Стив был выше. Зато помнил, приблизительно, насколько он был ниже до сыворотки.       – Собирайся. – Стив улыбнулся. – Мы едем домой. И не надо причитать, доктор, я же сказал: под мою ответственность, если что, переводите гнев Фьюри на меня. Готово, Баки? Хм, прости, тебе же собирать нечего. Тогда пойдём отсюда. Что, что, доктор? Да заполню я сейчас все бумаги, не беспокойтесь, не похищаю же я его, в конце концов.       Когда они ехали на машине, одолженной Стивом у ЩИТа, обратно в Бруклин, Баки как мог скрывал довольную улыбку. Он постепенно начинал узнавать места, вспоминать Стива. Но к тому моменту, как они переступили порог квартиры, в которой теперь жил Стив, и в которой он настоял приютить Баки, Джеймс никак не мог сообразить главного: тогда, в 40-е, успели ли их отношение перейти границу дружеских, или же всю свою громоздкую, тяжёлую и жаром пышущую любовь Баки носил в себе? Тем же вечером, после ужина, когда вдруг наступила неловкая тишина, Стив с заговорщической улыбкой спросил:       – Ну что, попозируешь мне?       И Баки позировал, долго, пока не заснул в кресле за книгой, которую взял для антуража.       Ярость Фьюри, на следующий день обрушившаяся на Стива в виде явления босса собственной персоной домой к Капитану, грозила быть разрушительной, если бы с кухни не выполз Баки в старой выцветшей футболке Стива, с прихваткой на левой руке и небрежным пучком на затылке, и не предложил Фьюри чаю или кофе. Про себя Баки, конечно, тихо подозревал и побаивался главу ЩИТа, во-первых, потому что когда-то пытался того убить, а тот взял и восстал из мёртвых, во-вторых, потому что его милостью Баки проторчал полгода в лечебнице (за результаты, впрочем, спасибо), в-третьих, потому что Баки в целом не любил незнакомых людей, да к тому же вторгающихся в его жизнь без предупреждения, ну и наконец, никто и ни при каких обстоятельствах не имеет права орать на Стива, тем более за совершение самоотверженного благородного поступка. Фьюри же окинул бывшего убийцу придирчивым и недоверчивым взглядом, но от угощения отказался и велел обоим быть в штабе через час. Когда за посетителем захлопнулась дверь, Баки почувствовал, как с плеч у него свалилась гора, и как разжался скрытый прихваткой стальной кулак. Баки озадаченно поглядел на Стива: «А мне-то зачем в штаб?» Но Стив только пожал плечами, и они поспешили закончить завтрак и собраться.       От порога парочку препроводили прямиком в кабинет Фьюри, где, помимо начальника, их дожидался ещё и местный психолог, который в присутствии Стива провёл с Баки финальный тест, после чего определил его годным к кабинетной и коллективной работе, при условии профилактических визитов во врачебный кабинет. И, с одной стороны, Баки был чертовски благодарен, что его вот так незатейливо пристроили на работу в ЩИТ, в развале которого он немало поучаствовал, но про себя взвыл: кабинетная работа! Да он же сгниёт на корню! Впрочем, тут похлопотал уже Стив: Бог знает, через каких знакомых, возможно, что самого Коулсона подкупил подписанными винтажными карточками, но достаточно быстро агента Барнса вытащили из костюма и переодели в бронежилет, а вместо компьютерной мышки в руки дали табельное оружие и назначили в штат охраны. Оттуда Баки уже своими силами перебрался в оперативный отряд спецназа, а потом познакомился с Наташей Романовой и Клинтом Бартоном, и вечером того же дня Стив поделился с ним радостной вестью, что Фьюри начинает задумываться о том, чтобы ввести бывшего врага в команду Мстителей. Баки же, с одной стороны, был несказанно рад тому, что теперь будет работать непосредственно под руководством Стива, но не зная, что за люди эти Мстители, не был уверен, хорошая ли это идея. Впрочем, до официального назначения в команду времени было ещё достаточно, а вот какой вопрос по-настоящему волновал Баки и требовал безотлагательного решения, так это сам Стив.       Их отношения были… Странными. Стив всегда улыбался и радовался, когда радовался и улыбался Баки, когда он шутил или вспоминал что-то приятное из их общего прошлого, но всегда хмурился, когда Баки слишком распускался, начинал бросаться саркастичными высказываниями на темы, которые обычно обсуждают, потупив глаза, полушёпотом, а иногда и краснея. В такие моменты Баки чувствовал себя рекой, упирающейся в дамбу, и Бог знает, что будет, когда вода переполнит чашу терпения своего тюремщика, не говоря уже о том, что случится, если вековая постройка даст трещину. Но Стив обладал ангельским характером, мирился со всеми закидонами и глупостями друга и спокойно объяснял тому, почему ему не нравится то или это. Среди хороших моментов были ещё вечерние посиделки, когда Стив приобщал Баки к тому, что сам уже успел испытать и узнать в новом мире, и Баки это определённо нравилось. Правда, шуточка про то, чтобы сходить на стриптиз, не понравилась уже Стиву. Зато они много смотрели кино, и Баки порой вдавался в пассеизм, когда среди отобранных Стивом (вернее, его друзьями) картин попадались совершенно негодные, а ведь Баки прекрасно помнил золотой век Голливуда. С музыкой была ещё бо́льшая проблема, хотя Баки понравились некоторые американские рок-группы, которые натащил ему Бартон. От Наташиных русских он отказался, во-первых, потому что многие и так знал, во-вторых, потому что любые воспоминания о России ему пока были неприятны. Кроме классической литературы. Классическая литература была прекрасна, и поэтому время, которое Стив не мог проводить вместе с ним, Баки коротал за чтением Тургенева, Толстого и Чехова. Шолохов ему не понравился. Ещё Баки заново учился танцевать, но ни Наташа, ни Стив не могли вернуть его на прежние рельсы. Стив натянуто смеялся и удивлялся, как такое возможно, что бывший учитель теперь не может научиться у собственного ученика, пока они неловко топтались по гостиной, и Баки краснел, тем более, что ему в эти моменты приходилось стоять слишком близко к Стиву и класть руку ему на плечо, пока тот обнимал его за талию, бросал позицию и падал на диван со словами, что всё бесполезно, да и вообще ему это теперь ни к чему. Стив садился рядом и говорил, что у них теперь впереди куча времени, и однажды Баки обязательно научится снова, если не вспомнит.       Баки заново познакомился с Сэмом Уилсоном, все трое они ходили на утренние пробежки. Баки и Сэм относились друг к другу с осторожностью, но день за днём лёд неумолимо таял, и вскоре они даже стали жать руки или хлопать друг друга по плечу. Для Баки, всегда бывшего кинестетиком, теперь было очень трудно заново привыкать к чужим прикосновениям. Единственным, кого ему по-настоящему хотелось бы трогать, был Стив, но вокруг Стива будто стояла стена личного пространства, которую, возможно, Баки нарисовал сам, но всё же то, что, как ему казалось, Стив когда-то любил, теперь вызывало у Капитана Америки напряжение. Он дёргался, когда Баки тянулся погладить его по голове, старался поскорее высвободить руку, если Баки хватался за неё, боясь потеряться в уличной толчее, когда они выбирались на прогулки, вздрагивал, если Баки клал голову ему на плечо и почти никогда не обнимал первым. Зато, когда обнимал, у Баки ёкало сердце, и в животе начинали трепетать бабочки. Но самым главным испытанием были ночи. Изначально Стив устроил Баки спать на диване-раскладушке в гостиной, и поначалу Баки не возражал: он бы тоже держал дистанцию с психически нестабильным бывшим убийцей. Но по мере того, как время шло, и Баки вспоминал Стива всё больше и всё больше раскрывал для себя его обновлённый образ, тем больше в нём просыпались старые чувства, а быть уверенным в том, прежние ли они у Стива, он не мог. Вполне возможно, что он встречается с Наташей, или ещё с кем-нибудь из агентов ЩИТа любого пола, или даже с кем-то из Мстителей, которых Баки пока ещё не видел, но уже всех подозревал, особенно младшего Старка, о котором Стив рассказывал чаще всех.       Свою ситуацию со Стивом Баки описал бы как жизнь с бывшей женой, когда вроде уже все острые углы сгладились, но остался осадок, и от него между ними всё остро и туманно, а где-то очень глубоко цветёт хрупкий бутон былой нежности, всё набирая и набирая цвет, вновь оказавшись на солнце после долгого пребывания во тьме. И когда, в очередной раз особо долго засидевшись в гостиной на уже расстеленной ко сну кровати за разговором, Баки вдруг схватил собравшегося уходить Стива за руку и предложил остаться, Стив замялся сначала, стал отговариваться как-то несуразно и потом ушёл к себе, и Баки собирался было отчаяться, но тут в его комнате погас свет, и крупный силуэт Капитана вплыл обратно в поле зрения Баки и долго и нерешительно стал устраиваться на разложенном диване. Баки тут же по старой (очень старой, доисторической в масштабе человеческой жизни) привычке обнял Стива, и тот зашевелился снова. Баки руку сразу убрал, но Стив пробормотал что-то про «я не это имел в виду», и Баки немного расслабился. Но ближе подползать не стал: на каком-то подсознательном уровне он понимал, что Стив предпочитает оставаться на безопасном расстоянии; а одеяло, как назло, было слишком узким для них двоих, и утром Баки проснулся от замёрзших ног, но покрывало у мирно спавшего Стива отбирать не стал и сам к нему не прижался – встал, сходил за пледом, в полумраке натыкаясь на предметы, как новорождённый слепой котёнок, и только лёг обратно в тепло, как прозвенел будильник и хмурый спросонья Стив растолкал Баки на пробежку. Вот чего-чего, а бегать, и тем более видеться с Сэмом, в это утро совсем не хотелось. Тем не менее, Стив стал сам иногда оставаться на ночь, а когда под зиму к Баки вернулись кошмары, перевёл его к себе в спальню. Кровать была шире дивана, и одеяла у них теперь было два, и Баки от этого было ещё грустнее, ведь мнимое сближение на самом деле было отдалением. Тоска по Стиву вытеснила все кошмары, но Баки на диван не вернулся, продолжая делать вид, что ему нужна поддержка.       И вот тут как раз его привели к кружок геройств и пафоса «Мстители». В пентхаусе Старка, который Баки тут же не понравился (в смысле, пентхаус, хотя и хозяин был не ахти), собралась вся команда, кроме бога грома Тора, который прилетал из Асгарда только на срочные вызовы, и Баки порадовался, что никому не пришло в коварную голову кинуть ложный клич: ему и так было новых лиц с головой. С Наташей и Клинтом он дружелюбно поздоровался рукопожатием, таким же образом был представлен Брюсу Беннеру, а вот Старк его тут же взбесил, вместо протянутой для знакомства правой руки схватив левую, стянув перчатку и начав тыкать пальцами в пластины, нахваливая работу Гидры. Баки руку тут же вырвал, и всё могло бы закончиться трагично, если бы Стив не вмешался и не попросил обоих держать себя в узде. Старк с притворно невинной миной пожал плечами и протянул Баки перчатку, которую тот грубо выхватил и натянул обратно, с презрением глядя на сыночка Говарда. Папаша было во сто раз лучше, определённо. Вечеринка в честь знакомства началась вяло и пошла вразнос, только когда выкатили алкоголь. Супер-сыворотка или нет, а выпить Баки любил по-прежнему, и ему, кажется, даже удалось захмелеть, потому как через пару часов он обнаружил себя зажимающим Стива в каком-то углу и жалобно шепчущим ему, как он его ревнует ко всем сразу и при этом к никому. Стив пытался отцепить от себя распалённого друга и образумить его, но Баки был упрям. В итоге это крайне эпичное признание в любви прервал Старк, зашедший вроде как не туда, хотя даже в таком огромном доме вряд ли можно заблудиться всю жизнь прожившему там хозяину, и два гостя из прошлого вернулись к общему веселью, сверлимые прищуренным взглядом Старка. Кроме Беннера и Стива, все были уже порядком подшофе, а когда Баки потянулся налить себе ещё рюмку виски, он увидел, что за окном идёт снег.       Левая рука, которой Баки взял привычку наливать, раздавила бутылку, и вонючая выпивка пролилась на металл, чудом не попав внутрь протеза и не закоротив схемы, а из правой выскользнул и упал на пол стакан, благо хоть никакой не коллекционный. Все обернулись на жалко стоявшую в одиночестве и сжавшуюся фигуру Баки, а сам он глядел на планирующие с неба, как парашюты десантников, хлопья, как побитая собака на хозяина, и ему казалось, что земля уходит из-под ног. Но тут его вогнали в реальность, как молоток вгоняет в дерево гвоздь, хлопком по плечу, и пьяный Тони прогорланил смешную на его взгляд шутку:       – Зимний Солдат не любит зиму, а? – и без предупреждения получил кулаком по голове. Все ахнули. Стив подскочил к Баки прежде, чем тот успел добраться до поверженного Старка, и оттащил друга в сторону. Тони помогла подняться Наташа. Старк выглядел ошалевшим, но более или менее невредимым, благо Баки хватило самоконтроля раздавать тумаки правой рукой. Все ждали, что будет дальше. Первым заговорил Стив:       – Не надо больше таких каламбуров.       Баки в его руках тяжело дышал, но вроде угомонился и слегка обмяк. Старк похрустел шеей и подвигал челюстью. Было видно, что он пытается придумать какой-нибудь остроумный ответ, избежав новых отсылок к прошлому обоих солдат. Наконец он махнул рукой:       – Мстители без драки – не Мстители. Мы с тобой ещё померяемся, если захочешь. – Он шутливо пригрозил Баки пальцем.       – Главное костюм не забудь. – Баки злобно оскалился и выпутался из хватки Стива. – Я пойду домой.       – Какой домой! – возмутился Старк. – Ночевать здесь будем все! Капитан, уложи-ка своего сержанта на передых, вас Джарвис проводит, а потом, раз такое дело, у нас снежки!       Хотя Баки довольно уверенно стоял на ногах, Стив повёл его по многочисленным коридорам, положив руку Баки себе на плечо, как в бруклинские времена, когда Баки ещё мог напиваться до состояния нестояния. Следуя за голосом Джарвиса, он привёл их к спальне в тихом уголке пентхауса, и вымотанный морально Баки бездумно разделся до трусов и упал на матрац, поверх одеяла. Стив сел рядом и неуверенно погладил друга по голой спине кончиками пальцев. Баки поёжился, хотя руки у Стива были тёплыми: прикосновение было слишком неожиданным и слишком ласковым.       – Баки. – Позвал Стив, проводя по позвоночнику Баки всей ладонью. Баки уже вздрогнул. – Ты чего?       – Приятно гладишь. – Он поёрзал на кровати, а потом перевернулся и натянул на себя одеяло. – Иди, тебя Старк на снежки будет ждать.       – Ты чего, я от тебя не уйду. Воды принести?       – Ты не недооценивай палёную нацистскую супер-сыворотку. – Баки сел и приосанился, игнорируя нахмуренные в ответ на злую шутку брови Стива. – Спорим, я тебя и сейчас легко поборю.       – Да ни за что, я тебя поднимаю спокойно! – Стив сменил гнев на милость и усмехнулся.       – И что? Ну давай, вставай, сейчас докажу. На что спорим? – Баки, как был в белье, выбрался из постели и встал перед Стивом в боевую стойку.       – Бак, серьёзно, ну что за глу…       Договорить Капитан не успел, так как друг точным, хоть и пьяным, броском его самого отправил в лежачее положение. Но победоносной ухмылки не вышло, так как подвёл скользкий пол, и Баки, не устояв, рухнул следом, приземлившись на Стива. Они оказались нос к носу, и у обоих дыхание было чуть тяжелее, чем надо.       – Баки? – удивлённо и будто из другого измерения окликнул Стив, но Баки было уже всё равно, сколько лет прошло, что он натворил, с кем теперь встречался Стив: Баки был пьян, и он ещё чуть-чуть наклонил голову и поцеловал Стива. Стив не ответил, и Баки с коротким «прости» отпрянул, поднялся и стал шарить глазами в поисках одежды, чтобы быстренько испариться, но Стив взял его за руку. Баки обернулся, и встретил во взгляде Стива достаточно нежности и понимания, чтобы пересмотреть решение о немедленном побеге. А потом Стив потянул Баки обратно вниз, параллельно поворачиваясь на кровати так, чтобы лежать вдоль, прижал его к себе и накрыл их обоих одеялом. Баки было странно, непонятно и тепло, дыхание Стива щекотало шею, и Баки был уверен, что утром он проснётся с ужасным стояком, если только не кончит во сне от эротических кошмаров. Но ночь прошла спокойно и незаметно, а утром он очнулся в пустой кровати, но Джарвис тут же проинформировал, что Капитан Роджерс на кухне. На ходу одеваясь, Баки проследовал в указанное место. Стив стоял у плиты и пёк блинчики. На столе были яблоки и два стакана с молоком. Хотя Баки старался подкрасться незаметно, Стив всё же обернулся к нему и улыбнулся.       – Помнишь, как в той русской книге, которую ты мне читал? – ни с того ни с сего спросил он. – Там фраза была, «не бывает так, чтобы всё стало, как было». Не помнишь, что на это отвечают?       – «Не бывает, говорите? Это верно. Но мы попробуем». – Радостно отозвался Баки, садясь за стол и отпивая молока.       – Вот-вот. Но мне хочется возразить и процитировать «Звёздные войны». – Стив поднатужился и выдал: «Не пробуй – сделай!» – и поставил перед Баки первую порцию блинчиков.       Работа с Мстителями не то, чтобы совсем не заладилась, но отвыкшему от командной работы Баки приходилось несладко. То есть, он исправно выполнял все указания Капитана, адресованные ему, но сам догадаться прикрыть чью-то спину и сработаться в тандеме не мог. Из-за этого чуть не подстрелили Старка, и, хотя это была чистая случайность, помнящий невесёлое знакомство Железный Человек не преминул предъявить Стиву претензию, что Барнс пытается его укокошить из личной неприязни, при этом очень некстати употребив слова «солдат», «кагэбэшник» и «гидровский хомячок», за что схлопотал уже от самого Роджерса. Фьюри рассудил, что неправы были все, и всю троицу отстранил от работы до конца зимы и велел Роджерсу и Барнсу на это время переехать в башню Старка, чтобы волей-неволей наладить отношения. В итоге не раз Мстители наблюдали, как Тони и Баки сидят на противоположных концах гостиной и сверлят друг друга взглядом, пока Стив напряжённо за этим наблюдает, а потом ни с того ни с сего они поспорили, кто кого перепьёт, чуть не вывалились из окна, и всех спас костюм Тони, после чего злейшие враги вроде как даже помирились и стали в шутку называть друг друга «ведро с гайками» и «стальной алконавт» соответственно, но в целом Баки был нелюдим, часто огрызался и откровенно ревновал Стива к обожавшим его сотоварищам. На очередном посещении психотерапевта Баки посоветовали найти хобби (как и большинству Мстителей), при этом желательно что-нибудь успокаивающее и развивающее мелкую моторику. Баки перепробовал оригами, бисер, вязание, макраме, - и в итоге одарил всех Мстителей командными фенечками. Не забыл даже Фьюри, отчего тот пришёл в крайнее замешательство и даже не нашёлся, что сказать. Баки узнал тогда, что Брюс занимается йогой, Клинт выращивает фикусы, кактусы и алоэ, Наташа без ума от волейбола, а Стив… Профессионально рисует.       Наведаться в студию Стива ему посоветовал Тони. Оказалось, что именно там пропадал герой, когда не спасал мир и не приводил в чувства друга с переклинившими шестерёнками (формулировка Старка, за которую он едва не получил в физиономию. Опять. Снова). Вообще-то Баки не хотел вторгаться в частное пространство Стива, в конце концов, нам всем было нужно уединение, но Стив так часто рисовал дома, в частности, самого Баки, что устоять перед искушением узнать, что же он запечатлевает вдали от чужих глаз, было просто невозможно. Баки одолжил в ЩИТе мотоцикл и поехал по указанному Тони адресу. (И откуда он всё про всех знает? Ах, да, эта новая компьютерная штука, «вирусы» называется).       Вообще, после той зимней попойки у Старка отношения Стива и Баки изменились. Они стали ближе, Стив снова включил тактильную функцию – стал касаться Баки в разы чаще, чем до того, начал смеяться и принимать участие даже в пошлых и чёрных шуточках, даже вроде как по временам заигрывал и стрелял глазами, отчего Баки краснел бы, если бы умел, но этого навыка он был лишён с рождения, и Гидра тут была ни при чём. Несколько раз Стив и Баки в уединении даже поцеловались, а Наташа всё чаще шутила, что между ними «химия». Стив готовил, всячески нежил Баки, отыгрывая модель жизни диаметрально противоположную той, в которой они обитали в довоенном Бруклине, и всё это было чрезвычайно мило и трогательно, и Баки порой разрывался от нежности, испытываемой к Стиву, но ему хотелось большего. И, что самое гадкое в его положении - Стив вроде как тоже хотел того же, но Баки настолько дорожил их хрупким мирком, что боялся раздавить его стеклянную оболочку, сделав неверный или просто резкий шаг, и потому он всё смиренно ждал ясного выражения чувств и желаний, – он был бы даже согласен на приказ. При мысли о том, как жарко из уст Стива прозвучали слова вроде «на колени, раздевайся, ты мой», у Баки в голове помутилось и он едва не свернул с полосы. Место назначения было уже близко.       Студия Стива располагалась в помещение бывшего склада, поэтому вокруг была промзона, и почему-то, как и всегда в таких местах, было промозгло и гулял ветер. Баки быстро нашёл нужное место, постучал на всякий случай и вошёл. Стив, видимо, всё-таки услышавший стук, выбежал навстречу откуда-то из глубины с растопыренными между пальцами карандашами, в белой майке и со встрёпанными волосами, отчего он чем-то напоминал Росомаху из комиксов.       – Баки? – удивлённо спросил он. Баки улыбнулся: каждый раз, когда Стив не ожидал его увидеть, он произносил его имя с одной и той же интонацией, как тогда, на мосту. Баки поёжился, отгоняя это воспоминание и сказал:       – Привет, прости, я не хотел вторгаться, просто…       – Нет, что ты, я рад тебя видеть, заходи. – Стив пришёл в себя и действительно засиял от радости. – Просто не ожидал. Откуда ты узнал?       – Старк. – Коротко объяснил Баки своё пребывание здесь.       Баки пошёл за Стивом обратно в глубь помещения, за какие-то клеенчатые занавески, по газетам, застилающим бетонный пол. У стен сохли масляные пейзажи военно-деревенской Европы, была развешана на скотче нежная акварель гор, рек и полей, на столе были раскиданы портреты карандашом – всё сплошь незнакомые люди, в основном девушки, не писаные красавицы, но каждая по-своему милая, некоторые были в неглиже, а некоторые – и вовсе в ню, при этом поражала точность пропорций, проработка деталей и светотени, и это ещё не говоря о разнообразии лиц и фигур. Баки уже собирался спросить, откуда у Стива столько опыта и фантазии, перебив его восторженную болтовню о том, как ему не хватало здоровой критики, как вдруг источник вдохновения обнаружился здесь же. На потрёпанном диване сидела закутанная в простыню девушка, и спрашивала что-то у вернувшегося Стива, недовольно глядя на Баки, а Баки как копьём кольнуло воспоминание, как вот точно так же, в простыне, рисовал Стив когда-то его. И ревность вскипела в нём, как колдовское варево в чугунном котле. Ещё бы, когда Стив был стеснительным задохликом, ни одна девушка даже не села бы рядом с ним на скамейку в парке, не то, что согласилась бы позировать, а теперь что же – любая встреченная на улице особа, виляя хвостом, побежит за ним и изобразит всё, что он попросит, – а рассчитывая на что? Заполучить Стива в свои похотливые объятия? Его Стива? Того самого, которого он пестовал ещё до всяких Эрскиных, сывороток и Капитанов Америк? Ну уж нет, ни за что на свете.       – Вообще, знаешь, Стив. – Баки кашлянул в кулак. – Я только заехал посмотреть, как ты тут. У тебя здесь здорово. Ты это, сильно не задерживайся. Завтра утреннее собрание, ты помнишь?       – Конечно, помню. – Несколько сконфуженно ответил Стив. – А ты не останешься, нет? А почему?       – Устал от Старка, домой хочу. – Баки притворно зевнул. – Удачи тебе. Мэм. (Баки рефлекторно тронул козырёк невидимой фуражки). Увидимся дома, Стив.       Баки помахал рукой, нарочно металлической, и, обе руки засунув в карманы, зашагал к выходу. Настроение было паршивое, на душе скребли кошки, а тут ещё, как назло, полил дождь, отчего заныло плечо, где оно переходило в протез и было прошито электродами и напичкано чипами. Даже зимние холода не так терзали место спайки, как сырость. Дома Баки как следует высушился, взял себе виски и уселся в гостиной, уже давно переставшей служить ему спальней, и запрокинул голову, уставившись в потолок и баюкая проснувшуюся и захныкавшую ревность. Его Стив, застенчивый и вежливый, писал портреты с обнажённой натуры, и не с близких друзей (правда, Наташа вряд ли бы далась, да и не усидела бы два часа в одной позе), а с посторонних девиц, каждая из которых преследует Бог знает, какие цели. А Стив ничего и не подозревает. Они его закидывают комплиментами и восторгами, а он всё это заглатывает, как рыба, вместе с крючком и удилами, стесняется и краснеет. Баки просидел так до темноты и до возвращения Стива. Тот как ни в чём не бывало сел рядом и обнял Баки.       – С чего ты вдруг пьёшь, а?       – Я не пью. – Баки взял нетронутую бутылку и отнёс обратно на кухню. – Достал, думал хлебнуть, согреться после дождя, и не захотел. Как успехи в рисовании?       – Хорошо, спасибо. Ты извини, что я тебе раньше не говорил и рисунки не показывал. Как-то привык, что никому это неинтересно и ненужно.       – Как же, особенно, твоим моделям.       – Ну им-то уж точно всё равно, это их работа. – Стив усмехнулся. – Кстати, я совсем перестал рисовать тебя с тех пор, как ты начал работать в ЩИТе. Не хочешь вспомнить молодость на днях?       – Посмотрим. – Баки мимо Стива прошёл в ванную. – Я собираюсь спать.       Стив стал всё чаще звать Баки в студию, и иногда увернуться было невозможно. Приходилось сидеть и наблюдать, как из-под карандаша Стива линия за линией возникает на бумаге портрет очередной прекрасной незнакомки (а иногда и незнакомца, но девушки почему-то давались Баки труднее), а потом та получает скромный гонорар и, чирикая что-то про гениальность Стива и ластясь к нему, будто кошка к хозяину в надежде, что её погладят, медленно уползает к выходу. У Стива набралось номеров телефонов томов на десять. Изредка Баки придумывал какую-нибудь отгоровку, чтобы свалить, но чаще приходилось наблюдать позорные спектакли до конца. И, хотя он пытался скрывать ревность и вести себя дома, как обычно, получалось плохо, отношения со Стивом охладились, и, если раньше хоть где-то проскакивали намёки на влечение, то теперь осталась сухая привычка жить вместе. Баки это не нравилось, потому что в нём всё ещё теплился уголёк неутолённой любви к Стиву, хоть и погребённый под золой лет, страданий, а теперь ещё – и этого.       – Какого чёрта, Баки? – выпалил Стив, спровадив очередную натурщицу после нескольких часов рисования.       – О чём ты? – переспросил Баки, вставая, чтобы надеть куртку и тоже поехать домой. На дворе была осень, холодало, прогноз погоды обещал снежную зиму, и Баки заранее нервничал. Всё это он мог бы соврать, но лучше было прикинуться чайничком и избежать разговора вовсе. Ха, если бы Капитана Америку можно было так легко обмануть.       – Не притворяйся, а? Даром, что хороший актёр, а врун никакой из тебя. – Вздохнул Стив. – Я здесь для этого ведь стою, как никак. «Вместе до конца» – помнишь? Ну так вот и расскажи мне, что тебя гложет, тем более, что от психотерапевта ты отказался.       – Да ничего меня… Да не знаю я… Всё это меня гложет, Стив, понимаешь? – Баки повысил голос и дал наконец волю рукам, принявшись активно жестикулировать. – Я так рад, что ты рисуешь, получаешь от этого удовольствие, и мне, чёрт возьми, нравятся твои рисунки! Но вот эти – модели, они меня бесят, Стив. Вернее то, как вы с ними друг к другу относитесь. Ты видишь их как безличных кукол, с которых раз нарисуешь красивую картинку, заплатишь за аренду, и шабаш, а ты для них – ну, я не знаю, лакомый пирожок вроде. Я не говорю, что все они поголовно шлюхи. Нет, наоборот, многие могут быть очень пристойными девушками, но тогда им просто позарез нужна работа, и ради неё они будут льстить и соблазнять, Стив, уж поверь, по своему опыту знаю, и не надо заводить шарманку про то, что Гидра меня заставляла и бла-бла. Мы не об этом сейчас, это вообще отдельная болезненная, причём преимущественно для тебя, тема. А я о другом. Я о том, что вот этим безличным куклам ты позволяешь тебя нахваливать, с тобой заигрывать, даже тебя трогать! Что ты большие глаза мне делаешь? Не замечал, что ли? Ха, я в следующий раз со скрытой камерой приду, полюбуешься потом, – а всё, что они от тебя хотят, это переспать или получить постоянную работу. Они это делают ради выгоды, Стив, и ты для них ничего не значишь. А я всё то же самое пытаюсь делать из искренней, глубокой, аж вот тут вот (Баки стукнул себя в грудь кулаком) жгущей любви. Я знаю, мы тогда, в 40-е, не употребляли это слово, «любовь», но мне кажется, это оно. И ты прости, если я что-то напутал, но ты же понимаешь, промывание мозгов, обнуления все эти – будешь тут синусы с косинусами путать. Но в общем, я сказал. Ты не даёшь мне делать единственное, что я умею: любить тебя и восхищаться тобой. И если тебе всё это не нужно, ты мне скажи двумя словами, типа: «Баки, ты не так понял, я больше тебя не люблю, я тебя не хочу, пожалуйста, прости, прекрати, и давай останемся друзьями». Ну или же ровно противоположное этому, но я тебя ни к чему не призываю вообще, кроме одного: прямолинейность.       И в подтверждение Баки стукнул кулаком одной руки по ладони другой. Стив смотрел на него ошарашенно, будто пытаясь повторить услышанное про себя и по предложению перевести на более понятный ему язык. (Хотя Баки вроде по-английски говорил, а не как иногда во время операций, срываясь на беспощадный русский мат).       – То есть, это всё? – проговорил Стив.       – Что всё? – дёрнул головой Баки.       – Вся проблема в том, что ты приревновал меня к натурщицам, потому что сам недополучал внимания, но боялся об этом сказать раньше, потому что не был уверен в моих чувствах? – Стив рассмеялся. – Баки, скажи честно, тебе там вместе с памятью ещё и половину умственных способностей стёрли? Ты никогда раньше так не тупил.       – Но ведь и ты раньше не был Капитаном-Америкой-Символом-Нации-Любимцем-Женщин-и-Самым-Сексуальным-Мужчиной-по-версии-бла-бла. – Попытался оправдаться Баки, но получилось хреново.       – Какой же ты идиот. – Стив обхватил ладонью шею Баки и притянул его для поцелуя. Баки от неожиданности засопротивлялся и замычал, заглушённый губами Стива, но потом сдался, втянулся в процесс, положил руки Стиву на плечи и позволил отбуксовать себя к дивану и себя на него уронить. Стив навалился сверху, посылая по телу Баки волну тепла и желания, и герои продолжили целоваться, прерываясь только на то, чтобы избавиться от ещё одного элемента одежды.       – Стив, Стив, Стив! – забормотал Баки между поцелуями в районе живота, поняв, что дело принимает серьёзный оборот. – У тебя есть что-нибудь, ну?..       – Чёрт. – Стив выдохнул и уткнулся лбом в тазовую косточку Баки, и тот аж взвыл от того, что дыхание пришлось аккурат на возбуждённый член. – Точно, есть, льняное масло. Никуда не уходи!       Стив резво спрыгнул в дивана, как будто под ним не извивался от желания разгорячённый лучший друг, и направился к столу с художественным инвентарём, выгодно демонстрируя упругий зад.       – Какое-какое масло? – уточнил Баки, слегка очухавшись и перевернувшись на бок. – А это безопасно?       – Не то, чтобы я пробовал… – Пробормотал Стив, изучая небольшую баночку у себя в руках, – но ничего угрожающего здоровью в него точно не входит.       – Если что, сам будешь врачу объяснять, что случилось с моей задницей. – Засмеялся Баки, когда Стив снова накрыл его собой.       – У нас в крови циркулирует самая навороченная панацея-слэш-стероид, какую только могли изобрести – не случится ничего с твоей задницей. – Фыркнул Стив и прежде, чем Баки успел придумать что-то остроумное в ответ, заткнул его очередным поцелуем, руками тем временем скользнув вниз по телу, пока они не достигли бёдер и не раздвинули пошире ноги. Баки охнул и в нетерпение заёрзал на жёсткой обивке. К счастью, Гидра не посылала его на задания, требующие соблазнения, значит получается, что у Баки не было секса семьдесят с лишним лет – пожалуй, это тянет на мировой рекорд. Стив тем временем оставил уставшие и опухшие от поцелуев губы Баки в покое и перенёс свои старания ниже, покусал за ухо, осыпал ворохом ласк шею, ущипнул сосок. Баки застонал и запрокинул голову. Стив самодовольно улыбнулся, одной рукой скользнул к члену Баки, став слегка его поглаживать, а другой осторожно откупорил бутылочку с маслом. Баки старался не елозить и дышать ровнее, но голова всё равно шла кругом.       – Как ты хочешь, чтобы мы это сделали? – прошептал Стив на ухо Баки. Тот сначала промычал в ответ что-то неразборчивое, сведённый с ума манипуляциями с его членом, но потом сглотнул и хрипло проговорил:       – Как тогда, до войны.       Стив кивнул:       – Перевернёмся, или мне тебя «объездить»? – он игриво шлёпнул Баки.       – Н-нет, не так. – Баки приподнялся на локтях. – Помнишь, как-то раз я лежал на животе, а ты взял меня сзади? Я так хочу.       – Ты уверен? – только теперь, когда Стив тоже отстранился и нахмурился, Баки заметил, что он уже давно не ласкал его. – Ты будешь полностью в моей власти, беззащитный.       – Вот именно. – Баки подался вперёд, поцеловал Стива и перехватил инициативу, вырвав у Капитана удивлённое «ах». Но он тут же вернул себе контроль, ловко перевернул Баки на живот и, не теряя времени, стал покрывать его спину поцелуями, наслаждаясь симфонией тихих вздохов, складывавшейся нота за нотой, будто Стив играл на фортепиано.       Для Баки это было куда больше, чем наконец переспать со Стивом после всего этого времени. После того, через что он прошёл, позволить кому-то полностью подчинить себя было испытанием, но Баки шёл на него сознательно, зная, что если он продержится, в конце его ждёт сладчайшая награда. Впрочем, и само испытание Стив превращал в благодать. Рука Баки сжалась на подлокотнике дивана, когда увлажнённые маслом пальцы Стива скользнули между его ягодиц, и некоторое время оставалась там, пока всё тело бывшего солдата не расслабилось, и он целиком не отдался ощущениям. За годы во льдах Стив не растерял хватку, каждое его движение было точно и идеально, и Баки уже не мог дождаться, когда кончится закуска и подоспеет основное блюдо. Стив подал его горячим, соблазнительным, идеально оформленным. Баки прикусил подушку, чтобы не стонать, но потом вспомнил, что они больше не в Бруклинской квартирке с бумажными стенами и подозрительными соседями, что можно отпустить поводья и выпустить на свободу певчих птиц. Баки стал двигаться в такт движениям Стива, иногда охая или постанывая, когда удовольствие становилось уже непереносимым. Если Стив говорил что-то о беззащитности, то он ошибался: Баки уже давно не чувствовал себя настолько защищённым, ведь тело Стива было будто непреодолимой преградой между ним и остальным миром. Баки вслепую нашёл руку Стива и сплёл его пальцы со своими. Собственный стон Стив заглушил, укусив Баки в плечо, и тот с восторгом подумал, что от этого останется отпечаток. А потом ритм нарушился, Стив бессознательно забормотал вперемешку нежности и пошлости, и всё тело Баки напряглось, он выругался по-русски и кончил, наверняка безнадёжно испортив диван. Стив толкнулся в него ещё пару раз, а потом замер, уткнувшись лбом между лопаток Баки, и Баки почувствовал, как его наполнила горячая сперма. Он улыбнулся в подушку: ему всегда нравилось, когда Стив кончал в него, как будто помечая территорию, как будто ставя клеймо и в очередной раз присваивая Баки. Было тепло, жарко и липко от пота, и вставать совсем не хотелось.       – Бак. – Сиплым голосом позвал Стив. – Я люблю тебя.       – Да я как-то понял. – Усмехнулся Баки, за что получил вялый шлепок.       Но провести на этом диване остаток жизни было нельзя, поэтому через некоторое время любовники всё-таки зашевелились, как могли привели себя в порядок и поехали домой. Уже смеркалось, всё небо было в разноцветных полосах, Стив и Баки почти на перегонки катили на мотоциклах домой, где их определённо ждал приятный вечер и жаркая ночь. Баки всю дорогу улыбался. Если бы его кто спросил сейчас, чего ещё ему нужно от жизни для счастья, он бы ответил: «Ничего».       Мстители негласно заметили, что с двумя старичками из прошлого что-то было не так, когда утром они появились в штабе с несколько осовелыми глазами и мутными улыбками.       – Накурились. – Предположили Тони и Клинт.       – Потрахались. – Довольно заявила Наташа.       Решили поспорить, встречаются ли Капитан Америка и Зимний Солдат. На следующей вечеринке играли в "правда или действие" и дождались, пока один из них выберет правду (почему-то оба предпочитали кукарекать, исполнять танец живота и пытаться читать состав освежителя воздуха на греческом, чем отвечать на заковыристые вопросы). Первым устал чудить Кэп, и его в лоб спросили, в каких он отношениях с бывшим однополчанином. Стив покраснел и замялся, но на выручку пришёл Баки: притянул Стива к себе и поцеловал. Стоит ли говорить, что в тот вечер Наташа сильно обогатилась. А ещё Баки удалось упросить её иногда позировать Стиву, но это уже совсем другая история.       Не успел никто и глазом моргнуть, как пришла зима. Штаб ЩИТа украсился мишурой, гирляндами и ёлками, что и говорить о башне Старка, который не знал меры в украшательствах и пафосе. Рождество встречали все вместе, и по требованию публики Стив и Баки танцевали. Умение как-то само собой вернулось к Баки, когда он перестал нервничать и стесняться. Они кружили по гостиной гладко и резво, как в старые добрые времена, разве что в их квартире в Бруклине было втрое меньше места и приходилось уворачиваться от мебели. Баки смеялся, струилась музыка, хлопали и ликовали Мстители, мерцала иллюминация, – всё вокруг смешалось и начала кружиться голова. А потом повалил снег, и Тони потащил всех играть в снежки, и Баки выбежал на крышу одним из первых, подпрыгивая и пританцовывая, закружился, грозясь сорваться, а потом сгрёб пригоршню снега и швырнул ею в Стива. Тот наигранно возмутился и нанёс ответную атаку. В итоге все герои резвились, как дети, промокли до нитки и стали похожи на снеговиков, покрывшись с ног до головы белой пудрой. Стив и Баки катались по сугробам и никак не могли перестать целоваться, несмотря на обилие зрителей.       – Кажется, Зимний Солдат полюбил зиму! – присвистнул Старк, за что получил в голову очередным снежном.       Но как ни странно было это признавать, а он был прав, и Баки действительно, как во времена детства и юности в Бруклине, снова обожал снег. Потому что Стив держал его за руку и обнимал за плечи, когда он замерзал, потому что, когда снег держался достаточно долго, можно было выбежать на улицу и изваляться в нём, а потом отряхивать и отогревать друг друга, и никто не стучал по голове за мокрые перчатки и зад. И Баки иногда даже с удивлением думал, что, возможно, оно и к лучшему, что они пропустили полвека, ведь иначе они не могли бы себе позволить и половину того, что было можно сейчас. А Наташа выиграла ещё несколько споров, но Стив и Баки об этом никогда не узнают.