Во сне и наяву

      Я спокойно изучала объявление о том, что завтра литературы не будет, и пыталась решить, рада я этому или нет, когда сзади раздался голос, до боли знакомый и почти родной, и как всегда несущий всякий бред:       – О, Фил, давно хотела спросить, у тебя парень есть? Или ты в монастырь собралась?       – А может, она того… с учебниками? – что имел в виду Темка, догадаться было несложно, тем более что фразочка эта сопровождалась глупенькими такими, пошленькими смешками.       Как же они мне надоели...       Глубоко вздохнула и медленно выдохнула, вспоминая доводы дядечки из наркоконтроля (приходил к нам в колледж, еще курсе на первом) о том, что за решеткой проходят не какие-то абстрактные сроки из уголовного кодекса, а летят в тартарары наши годы жизни вместе с планами на светлое будущее и всем остальным. Увы, сейчас они не казались столь убедительными. Именно поэтому поворачивалась я очень неторопливо, от всей души жалея, что рядом нет ничего тяжелого и тупого… как их головы. Даже сумка лежала на лавочке, и до нее еще дойти нужно было. Встретившись взглядом с карими глазами жгучей брюнетки, я вздохнула еще раз. Время, кажется, загустело до состояния вязкого болота. Внутри зашевелилось что-то гадкое, во рту появился неприятный привкус, аж зубы свело.       – А тебе зачем? – надо же, а голос спокойный, только непривычно низкий и, кажется, чтобы дышать приходится прилагать немалые усилия. – Или интересуешься как это: уважать себя и не спать со всеми подряд? – губы искривились в гаденькой ухмылочке. – Прости, но вынуждена тебя огорчить – ты все равно не поймешь, – помолчала немного и с кривоватой усмешкой (кого-то я себе сейчас очень напоминаю...) добавила: – А вообще от подростковых комплексов пора бы уже избавиться, – получилось пошло и плоско. Ну да ладно.       Насладиться как следует потрясенной физиономией Веры, очень напоминавшей выброшенную на берег рыбу, мне не дали.       – Зайцева, Филиппова, зайдите ко мне. Сейчас.       Ну надо же, а я тут только что вас вспоминала… Вот что ему стоило пойти в столовую по другой лестнице? Тем более что центральная от его кабинета намного дальше. Да я везунчик.       Не нужно было слов, чтобы по его непроницаемой физиономии понять, что он все слышал... и, мягко говоря, недоволен. Для этого оказалось вполне достаточно плотно сжатых губ и гневных огоньков в зеленых глазах. Я вообще опасалась, что меня насквозь взглядом просверлят, пока сумку брала.       Преподаватель, пропустив нас внутрь, прикрыл дверь.       – И что это за детский сад? – срестив руки на груди, спокойно поинтересовался он. Даже слишком. Так что в голосе сталью раздражение неприкрытое звенело.       Мы молчали. Интересно, а Верке тоже хочется провалиться куда-нибудь? Судя по нахально вздернутому носу – ничуть. А может, она линейку проглотила? Ну, не может же у человека напрочь отсутствовать инстинкт самосохранения.       Олег Дмитриевич ждал долго. В повисшей тишине, кажется, даже его наручные часы слышно было. Гнетущая. Штормовая...       – Что ж, – куратор был зол, очень. Так что я инстинктивно дернулась и с трудом подавила желание поискать укромное местечко где-нибудь под плинтусом. Толку-то? Как будто от него спрячешься! – у вас неделя, чтобы найти общий язык. Или научиться соблюдать нейтралитет. Все ясно?       Неделя. Имелось в виду, конечно, неделя на самостоятельные попытки наладить отношения. После – он возьмется за это сам, и вот тогда мало не покажется нам обеим. Черт.       Никогда не думала, что буду переглядываться с этой стервой, да еще с таким пониманием…       Дождавшись нашего дружного утвердительного кивка, Жемчугов отвернулся к окну. Бросил коротко:       – Зайцева, свободна.       Зайцева? А я? Это же дискриминация по... вот черт!       Торжествующую улыбку однокурсницы я благоразумно проигнорировала... Хотя нет, просто было не до того, потому что теперь мне предлагалось бояться в одиночку, а мне это совсем не нравилось.       Впрочем, куда уж больше-то?       Я недоуменно уставилась на куратора, с трудом удержавшись от соблазна перейти к бравому бегству, то бишь начать трусливо пятиться к двери. Жаль, ноги слушаться отказались. Поэтому я только, широко распахнув глаза, созерцала черную рубашку Олега Дмитриевича.       С тем же успехом можно было смотреть на булыжники на мостовой. И то толку больше.       – Ну и что это было, разреши полюбопытствовать? – слишком тихо, слишком мягко спросил он, не оборачиваясь, как только дверь захлопнулась за спиной Верки.       – Надоела, – брякнула я.       И тут же зажмурилась, втянув голову в плечи, когда заметила, с каким выражением на лице он поворачивается. Да еще так медленно. Инквизитор чертов...       Кажется, буря наконец-таки разразится... над моей глупой головенкой.       Я упрямо не открывала глаза, вцепившись в ручки сумки, которую держала обеими руками, так, что пальцы заныли. Словно это могло спасти. Несколько уверенных шагов, неторопливых, оглушительных в тишине пустого класса, страхом отдававшихся где-то в груди. Истошный щелчок замка...       – А с виду такая милая девочка, – я нервно дернулась, когда его шепот обжег ухо. Да и интонация какая-то... странная.       Еще хуже были руки, скользнувшие на талию и притянувшие меня спиной к куратору. Стучащая в ушах кровь и бьющееся где-то в горле сердце спокойствия тоже не добавляли.       Я рвано выдохнула, дрожа всем телом, как лист осиновый... А может и не от страха. Потому как его губы медленно, безумно медленно и едва ощутимо поцелуями скользили по шее, заставляя запрокидывать голову. А руки нахально разгуливали по телу под рубашкой.       С губ сорвался чуть слышный стон, когда мужчина несильно сжал сосок.       Куратор бережно, едва касаясь мягкими, чуть шероховатыми пальцами и этим только еще больше распаляя, стянул рубашку с моего плеча. Когда только расстегнуть успел? Легонько прикусил кожу над ключицей. Я конвульсивно дернулась, хватая ртом воздух, которого вдруг стало катастрофически мало, когда его рука добралась до низа живота.       Мужчина ухмыльнулся, обдав горячим дыханием шею, и продолжил сладостную пытку, каждым касанием заставляя бесстыдно выгибаться навстречу ласкам.       – Стены картонные… – с трудом разобрала его хрипловатый шепот, захлебываясь в жгучем наслаждении. Это ты вовремя... Ох... Только как, скажи на милость...       Я кивнула, попыталась что-то сказать и...       Его губы вовремя накрыли мои властным голодным поцелуем, заглушая непозволительно громкий стон.       Сумка с громким металлическим стуком шмякнулась на пол...       Открыв глаза, я сначала удивленно жмурилась, спасаясь от льющегося в окно утреннего света, а потом еще долго моргала, пытаясь сообразить, где я нахожусь и что вообще происходит. Пока не додумалась перекатиться на другой бок и...       Вот черт, и здесь он!       Мужчина медленно убрал руки от стоящего на прикроватной тумбочке подноса, с наслаждением потянулся, выпрямляясь и неторопливо сел на край кровати, тут же поставив руку за моей спиной.       Я нехотя перевернулась на спину. Скосила глаза на поднос, но так ничего и не увидела: зеленые глаза лукаво блеснули, другая его рука осторожно коснулась моего лица, убирая со лба непослушную прядь и одновременно мешая рассмотреть хоть что-нибудь. Ммм, а запах-то какой...       – Что же такое интересное некто изволил лицезреть, что даже будильника не услышал? – привычно-насмешливо поинтересовался он, нависая сверху.       – Тебя... – успела прошептать в такие родные губы.       ... а завтрак безнадежно остыл.