taste my sad

Пятница. Пахнет развратом, разъедающим разгорячённую кожу в приглушённом свете. Он распространяется по всему залу, заползая в поры вместе со сжатым воздухом. Душно настолько, что, кажется, тело расслаивается на несколько частей под сдавливающей темнотой и вот-вот взорвётся, разлетаясь по разным углам. Лишь на сцене беснуется пара оголённых парней, стонущих поначалу неслышно и совсем асинхронно. Они ласкают друг друга перед десятками сверкающих в черноте глаз. В ушах — розовый шум с отголосками тихих битов, убитых отрывками и голосами, согретыми вниманием жадных рукоблудов. Намджун разглядывает сцену издалека сквозь прозрачное стекло бокала, наблюдая за тем, как свет преломляется в бронзовой жидкости и распадается кристаллами, болью ударяя по расширенным зрачкам. Хрипловатый стон перекрывает звонкое, едва различимое в громком шуршании завывание — Намджун прикрывает глаза и позволяет этим прекрасным звукам наполнить его до самых краёв, окружить плотной прилипчивой пылью. Он чувствует эти тела, извивающиеся под софитами, каждой клеточкой своего собственного тела; возбуждение так мучительно, но до жути приятно отдаёт по нервам. Представлять всё это под темнотой век — вот, что мурашками будоражит по-настоящему, рассыпаясь холодными пригоршнями горошин. Взгляд. Чужой и неловкий, направленный в черноту помещения, но почему-то именно туда, где притаился Намджун. Он будто хочет выловить его из самого дна этого пакостного моря. Намджун открывает глаза и наблюдает, как его любимую шлюху — Пак Чимина — имеют, как хотят. Тот прогибается в пояснице, обтираясь сгибами рук и ног о жёсткую поверхность, и стонет, не отрывая взгляда от дивана, где сидит Намджун. Чимин нутром чувствует эту чужую топорщащуюся ткань и пошло улыбается своими блядскими пухлыми губами. “Я знаю, тебе нравится, как я это делаю”, — даже не шёпот, а слабое колыхание застоявшегося воздуха. Но Намджун не подаёт знака пальцами, не делает ни кивка головой, ни движения и вообще сливается с темнотой; Чимина это возбуждает, что, быть может, странно. Его нещадно трахает сначала лишь один Тэхён — рыжее исчадие ада, знающее, где и как можно сделать Чимину хорошо, он чувствует желания его тела лучше, чем свои; затем к ним присоединяется второй, имя которого Чимин плохо помнит, честно говоря; но всё это время Намджун глядит ему прямо в глаза: внимательно, изучающе. Несмотря на темноту вокруг, Чимин ощущает эти едва заметные огоньки вокруг себя и стонет — они проникают в него, ворошат внутренности, задевая своей шершавой поверхностью каждую тонкую ткань. Ему кажется, что Намджун, поглощённый дегтярной чернотой, — это всё вокруг него: зал, сцена, свет, темнота и эти чужие члены. Он повсюду и нигде одновременно. Это возбуждает его слишком сильно. Даже больше, чем ощущение на себе чужих взглядов, которые жадно рассматривают красные донельзя ягодицы и белёсые отпечатки пальцев на них. Время плавится вместе с изображением и свет медленно потухает. Чимин лежит на кожаном диване в рваных, чуть приспущенных джинсах и футболке, которая больше, чем нужно, на два размера. Он устал от всего и ото всех. Хочется спрятаться, засунув голову в песок, как страус. Телефон неприятно и едва ощутимо вибрирует на груди. Чимин знает, от кого этот звонок, но отвечать не хочет. — Эй. Знаешь что?! — спустя минуту Тэхён влетает в помещение, хлопая дверью. — Хозяину внезапно понадобилась квартира, и он решил нас выселить, предъявив, типа мы ему ещё за тот месяц не заплатили. Нет, ну ты прикинь! Вот же дерьмо! Кажется, предела тэхёнову возмущению нет, как и чиминовому безразличию, в общем-то. — Пусть идёт нахуй, — устало выдыхает Чимин, прикрывая глаза. — Пусть всё идёт нахуй. Мы просто заберём свои вещи и съебём куда-нибудь. — И куда, блять, по-твоему? Телефон Тэхёна терпит резкую и внезапную встречу с кирпичами, облачёнными в обои. Тэхён сам по себе человек нервный и импульсивный, так что это не первое и не последнее его устройство, побывавшее в стене. В идеале он с радостью перевернул бы диван, на котором устало-вальяжно полулежал Чимин. — Не знаю. Да хоть на вокзале переночуем. Не важно, — парня, откровенно говоря, уже задолбал этот истеричный рыжий во всех смыслах. — Знаешь, мне не всё равно, где ночевать, — тот разворачивается и снова громко хлопает дверью. — Сука, — негромко шипит Чимин и пальцем легонько надавливает на дёргающееся веко. Как же ему всё это настоебенило. Порой просто хочется взять и покончить с этим. Точнее, с собой. Но при этом он всё же понимает, что смысла нет ни в чём, и, раз он появился на этот свет, то должен хоть что-то выжать из всей этой никчёмности. А ещё философ из Чимина, откровенно говоря, никакой. Тэхёна он находит в нескольких метрах от двери запасного выхода: рыжий всё ещё курит, хотя под ногами раскиданы недотлевшие сигареты. Волосы взъерошены. Щипая себя за шею, Тэхён расчёсывает до покраснения ключицы — злость течёт по венам и взрывается на кончиках пальцев. Бесит и раздражает. Он, наверное, уже давно бы взорвался на красные мельчайшие частицы, если бы только мог. Чимин внимательно смотрит на него, изучающе и, наконец, выдаёт: — У меня есть идея, но она тебе не особо понравится, как и остальные мои предыдущие идеи. Ты же знаешь, чем они обычно заканчиваются, — усмехаясь, парень делает драматичную паузу. — А ещё, я чувствую, нам придётся делать то, чем мы занимаемся сейчас, круглосуточно. — Давай, — он выкидывает смятый фильтр и выдыхает дым прямо в лицо. — Хуже уже не будет, я думаю. Потому что хуже уже, блять, некуда. Чимина нельзя назвать смелым, несмотря на то, что у него довольно откровенная работа, требующая полного отсутствия скромности и застенчивости. Однако частичка того и щепотка другого у него всё же осталась. Но при всём этом он всё же успевает грубо схватить Намджуна, уже собирающегося уходить, за ткань его тёмно-синего пиджака и утащить мужчину в относительно укромный тихий уголок. — Мне нужна ваша помощь, — он смотрит на него максимально соблазнительным взглядом настолько, насколько может. — Я слушаю, — в приподнятом настроении (и не только) тот явно готов к деловым (и не очень) предложениям. — Мне нужно два места, где можно переночевать с минимальной оплатой, — интонацией подчёркивая последние два слова, Чимин придвигается чуть ближе, всё больше задирая голову — мужчина выше его, хоть и не намного, однако уже это заставляет парня чувствовать себя маленьким, беззащитным и низким. А Тэхён всё это время стоит поодаль, наблюдая за этими двумя. О мужчине он знает почти ничего, но у Чимина спрашивать об этом человеке то ли стыдится, то ли ленится, то ли смущается, то ли ему просто похуй. Скорее всего — последнее. Тэхён не раз видел, как они переглядываются, и в этих их гляделках есть нечто такое интимное, тайное, будто они знакомы очень давно. А это действительно так. Намджуна и Чимина словно красная нить всегда связывала с самого их рождения. Мужчина знает этого мелкого вдоль и поперёк, даже немного больше, чем рыжий. А Чимин знаком лишь с секретом Намджуна, который и не секрет вовсе. Хотя, тут с какой стороны на это посмотреть. У них довольно странные отношения, если их можно так назвать, а если точнее — были, но Чимин всегда уходил и уходит первым. Это уже априори не обсуждается. И вот их первая встреча лицом к лицу за последние месяца три. — Ты же знаешь, какая будет оплата? — тут скорее не вопрос, а утверждение. — Да, — уверенно кивает Чимин, когда мужчина двумя пальцами хватает его за подбородок. Намджун молча протягивает мелкому ключи. Чемоданчик с вещами летит на кресло, и дрожащими руками Чимин раздевает Тэхёна. — Эй, эй, погоди, ты чего? — рыжий вроде как и не против, но весь резко напрягается. — Помнишь, я тебе говорил, о том, что нам придётся делать это чаще? — он показывает на незаметную веб-камеру, находящуюся в цветочном горшке. — Если хочешь остаться, привыкай. — Так вот какие у него вкусы? — усмехнувшись, он сжимает пальцы на чужом затылке и немного дёргает. Чимин чувствует, как слюна с тэхёнового языка струйкой стекает по шее. Укусы на мокрой мочке уха, и парень блаженно прикрывает глаза, прижимаясь ближе. Слабость в ногах ужасная. Она рассыпается по каждой клеточке и селится в костях, отчего тело становится каким-то масляно-тающим, рассыпающимся. Мысленно Чимин совсем не здесь. Где-то там он в руках у Намджуна распадается на атомы и молекулы под прокуренными пальцами, жёсткими губами и тонет во взгляде, в котором не столько любви, сколько страха. А Тэхён ласкает податливого Чимина, смотря прямо в камеру, и хищно так улыбается. Тэхён целует каждую чиминову родинку, покусывает, зализывает и ставит засосы. Кожу в этих местах приятно жжёт и покалывает изнутри. Мир переворачивается, а Чимин встаёт на колени. Взяв за щеку тэхёнов член, парень смотрит наверх, прямо в глаза, и наслаждается этим искажённым выражением лица: словно зеркало разбилось на тысячу мелких частичек, каждая из которых показывает одну из неповторимых человеческих эмоций. Глубже. Ещё. Совсем чуть-чуть. Чимин уже чувствует, что воздуха не хватает и внутренности поднимаются вверх, но терпит. Профессионально. А в мыслях почему-то Намджун. А что, если бы Чимин ему отсасывал? Мужчине бы понравилось? Дёрнув парня за волосы, Тэхён чувствует вкус своей кожи во рту у Чимина вместе с мятной жвачкой: мягкий, солоноватый, тягучий и пряный. Он кусает нижнюю губу до боли и крови, паутинкой опутывающей десну. Чимин поднимает ногу вверх, демонстрируя идеальную растяжку. А рыжему нравится такой Чимин — податливый, открытый и ужасающе-сексуальный, словно он весь создан из этой массы. Слюна вместо смазки — немного противно, но привычно. Чимин дрожит. Не потому, что стоять неудобно. Не потому, что Тэхён сейчас слишком медленный и нежный. Просто Намджун смотрит. Чимин знает, что тот прожигает взглядом экран и надрачивает себе. От одной только мысли об этом парень готов кончать. Но ему хочется касаться мужчины руками, прижиматься всем телом, каждой частичкой себя. Хочется принять его. Хочется излечить. Но он перед камерой трахается с Тэхёном, сомкнув руки за его головой и позволяя чужим ладоням ласкать мокрое уставшее тело. — Давай покажем ему твоё прекрасное личико, — парень переворачивает Чимина в соответствующую позу и держит за шею так, чтобы по ту сторону было видно всё: и слёзы, скопившиеся в уголках глаз-щёлочек, и слюни, стекающие по подбородку, и кривоватый изгиб припухших окровавленных губ. Тэхёнова ладонь немного мешает дышать, отчего Чимин прикрывает глаза и картинка дрожит чёрными помехами, красноватыми всполохами, а все мысли выбиваются вздохами в раскалённый воздух с каждым толчком. Ему хорошо. Пусть, даже если ему придётся вынести всё это ради него. А Намджуну?..