Point Of No Return

На столе стынет невыпитый кофе, и Микки проклинает субботние вечера и галстуки, которые сдавливают шею. Не его — это возиться с формальностями и правильной одеждой на работе, не его — заниматься серьезным делом и зарабатывать честные деньги. Не его — это быть рядом с не Йеном. Тот лежит на кровати, глядя в никуда, и у Микки кровь стынет в венах, когда он видит, как Галлагеровские руки обнимают пустоту. Милкович стоит на пороге, наблюдая, как подрагивают ресницы и дергается кадык на горле, он наблюдает за длинными пальцами, сжимающими простынь, и ему хочется подойти, сказать что-нибудь успокаивающее и провести ладонью по рыжим растрепанным волосам. Микки чуть ли не плачет, потому что ему нужно идти на работу, ведь он теперь серьезный человек и занимается серьезным делом, чтобы прокормить свою формальную жену, формального ребенка и человека, о котором он неформально заботится. Он должен идти, потому что завтра истекает срок уплаты долгов в банке, ебаные отцовские кредиты уже встали поперек его горла, и он просто хочет перестать быть обязанным всем в этом дрянном городе. Он говорит: «Мне, блять, нужно идти», но на самом деле имеет в виду: «Я позабочусь о тебе, когда вернусь, ты только дождись, дождись меня», потому что Микки просто не умеет по-другому, но Йен молчит, так сдавленно, долго молчит, что Милкович воображает про себя, что бы ответило это безжизненное тело на кровати, и краешки его губ чуть дергаются в улыбке. Оно бы сказало: «Увидимся вечером. В холодильнике есть целый ящик пива, и мы можем протусоваться всю следующую ночь». Микки верит, что так оно и было бы, улыбается, накидывает куртку и завязывает на шее галстук. Ему пришлось научиться, потому что Йен не будет вставать с кровати, только чтобы помочь ему с этим. Галлагер молчит, когда хлопает дверь, молчит, когда Мэнди говорит: «Я забрала твои таблетки из клиники», молчит, когда она подходит и ласково убирает волосы со лба. Она всегда так делает, и Йен понятия не имеет, почему. Она говорит: «Мы всегда будем с тобой», и Йен бы даже усмехнулся, услышав такое заявление, если бы не чувствовал внутри себя эту всепоглощающую злоебучую пустоту. Она говорит: «Микки уже ушел?», и пальцы крепче стискивают простынь. Она говорит: «Он вернется», а потом выливает кофе в раковину. Мэнди никогда не была святой, она впервые целовалась взасос уже в одиннадцать, в четырнадцать делала отменный минет и, в общем-то, могла затащить в постель почти каждого прохожего, особенно здесь — на южной стороне Чикаго. Иногда она думала: «В какой именно момент моя жизнь поехала к чертям собачьим», но потом вспоминала, что прямо сейчас она отсасывает Липу Галлагеру, и всё всегда возвращалось на свои места. Мэнди Милкович всегда хотела, чтобы ее любили, чтобы братья могли ею гордиться, чтобы отец хвалил ее каждый раз, когда она набирала хорошие баллы за тест, чтобы парень, с которым она проводит не первую ночь, и даже не вторую, заботился о ней так, как она пытается заботиться о нем. Но Липу, кажется, насрать, и после каждого перепиха он делает затяжку, пропускает едкий дым в легкие и неловко бросает: «Ладно, мне пора. Увидимся?». Ему так чертовски сложно, потому что у его брата наблюдаются психические проблемы, его личная жизнь трещит по швам, потому что он любит Карэн и Мэнди одновременно, и если вы не знаете, каково это — любить двух человек одновременно, то вы никогда не бывали в его положении. Потому что Карэн — это требовательность и сумасшествие, а Мэнди — легкость и забота, и ему так сильно хочется, чтобы они были одним человеком и могли дать ему все, что сейчас так необходимо. По дороге в универ ему нужно наведаться в школу, потому что Карл снова обозвал какого-то чудика «сраным отбросом Чикаго, не способным даже как следует вдарить ему по яйцам», и теперь его младший брат находится на грани гребаного отчисления. Дебби выглядит просто пиздецки хуево, потому что ее личная жизнь — сплошная пропасть, и Лип усмехается, когда действительно думает об этом, потому что, прости Господи, его сестре даже меньше, чем положено, чтобы начать учиться отсасывать (забудьте о Мэнди). А затем ему нужно навестить Фиону и отправить сообщение Мэнди, что сегодня она ночует у него. У Фионы много проблем, потому что а) она очень плохой родитель, б) это первая ее ночь в тюрьме, в) она наконец-то может быть честна с собой, и поэтому признает себя шлюхой (ненавидит себя за это), и когда ее просят раздеться догола в этой безжизненной камере, а затем нагнуться, обхватив ладонями щиколотки, старшая из Галлагеров хочет лишь одного — быть закопанной в землю собственной семьей. У нее много проблем, потому что то, как смотрит на нее Лип (между прочим, он ее главная поддержка), ей хочется провалиться сквозь землю, — столько презрения кровоточит из его глаз. Она ужасный родитель, потому что ее саму растили не самые прекрасные люди на всей этой ебаной планете (вы должны понять это). Она из кожи вон лезет, чтобы доказать самой себе — потаскухами не становятся после трех раз с тремя разными мужчинами, но тут же одергивает себя, — сколько можно врать. Ее семья — это просто пиздецкий взрыв не-жалости и не-прощения. Она думает, что у Йена есть Микки (он не самый лучший бойфренд в этом мире, но он пытается быть заботливым), у Липа есть Мэнди, у Дебби есть, по крайней мере, Шейла, а у Карла появилась классная девчонка Бонни, и они все вроде бы в порядке, если не учитывать биполярного расстройства и постоянного заебывания жизнью. А у Фионы — никого, так что она просто одевается, отчаяние тут же забирает слезы в уголках глаз, и Галлагер думает — жизнь просрана от начала и до конца. Все они, Галлагеры, просто пиздец какие везучие (вы знали?). Но потом Майкл вносит за Фиону залог, и она оказывается на свободе (чтобы снова все просрать), и она чувствует, чувствует себя нормальным человеком, потому что теперь может видеть свою семью каждый день, даже если не может выйти за пределы стен собственного дома ни на минуту. Их отношения ужасно напряженные, но она пытается разрядить атмосферу глупыми шутками (и слезами по ночам в комнате Дебби). Лип думает, что Мэнди — шизнутая, он думает, что он и сам не лучше, раз позволил одной своей подружке сбить другую, и он винит, винит себя во всем (и немного Мэнди). Карэн выглядит хуево, а еще умственно-отсталой, и Галлагер зажмуривает глаза, чтобы не видеть этого выражения на ее лице. Он думает: «Как я, блять, мог так вляпаться», а потом берет ее руку в свою и шепчет, бесконечно повторяя: «Ты будешь в порядке. Правда, детка». Он звонит Мэнди и говорит, что все в силе, потому что реально нуждается в ней, даже несмотря на то, что ненависть к Милкович уже выкипает из него, словно молоко. Они с ней выкуривают пачку сигарет после охуенного секса на кухонном столе, а потом Мэнди спрашивает: «Ты все знаешь, верно?», и он просто молчит, вытаскивая из ее губ сигарету, чтобы сделать затяжку. «Тогда почему ты здесь сейчас?», допытывается она, и Лип проводит тыльной стороной ладони по ее щеке, чтобы сказать: «Мне не все равно, знаешь». Она улыбается и произносит в сторону: «Ты просто хотел потрахаться, поэтому пришел сюда», и Галлагер тупо кивает, глядя ей прямо в глаза. Микки приходит с работы, прямо на пороге скидывает куртку и срывает с шеи дурацкий галстук, а потом, не разуваясь, проходит в комнату, где на тумбочке лежат недавно купленные таблетки. Он видит полностью накрытое одеялом тело, и его руки тянутся к пачке сигарет, лежащей на стареньком комоде. Он неуверенно говорит: «Привет», и, не дожидаясь ответа, начинает курить взатяг, неловко глядя на таблетки. В его голове проносятся слова «Я не моя мать», «Я не хочу меняться», «Я такой, какой есть, Мик, просто смирись, ладно?» и со злостью вытряхивает таблетки на пол, обжигая пальцы незатушенной сигаретой. Он говорит: «Эй, посмотри на меня», и Йен смотрит, так пристально, что у Милковича начинает сосать где-то под ложечкой. «Мы в порядке», едва слышно бросает Микки в воздух, чувствуя, как слова разбиваются об его дыхание, «Мы, блять, в порядке, знаешь?», и Йен, — охуеть, — улыбается. Галлагер произносит: «Иди сюда», проводит рукой по кровати, и Микки замечает, что его ресницы не дрожат, а пальцы не трясутся как сумасшедшие, и они вдвоем сейчас — действительно в порядке. «Ты совершенно нормальный, ладно?», едва шепчет Милкович и приглаживает спутанные волосы. «Ты завтра же заставишь меня снова пить сраные таблетки, Мик, но сегодня тебе стоит просто побыть со мной, да?». «Да».