Was it a dream?

Вывеска гласит: «Sp 0-0». Вывеска абсолютно стандартная. Сокращенное древнее Shop и клеймо на необходимости продуктов: от вещей первой надобности – 0, до вещей ненужных - 10. И снова сокращение. Все единицы выброшены. Остались одни нули. Все упрощено до максимума. Исин, на самом-то деле, не понимает, как в этом мире могло остаться так много групп товаров. Двадцать. Целых двадцать видов типа-важных-вещей. Эти вещи не отличаются друг от друга ничем. Несчастная новая полоска на обычном комбинезоне, которые им доставляют прямо домой – смешно. А ведь продукт третьей группы. До одежды только еда и батареи. Вернее, батареи, а затем еда. С первыми все понятно – их покупают скорее даже для того, чтобы перестраховаться: вдруг что-нибудь дома выйдет из строя. Нужно же иметь пару солнечных пластинок прозапас. А вот пища… Зачем покупать то, что в идеально-выверенном количестве доставляют тебе домой ежедневно. Сначала доставляют, потом забирают остатки. В семь am и семь pm. Магазины, супермаркеты, лавки – все это скорее просто заполняет пустое пространство на улицах. В информационном обществе нет места материальным благам. Хотя, может, место-то как раз и есть, а вот искушения нет абсолютно. Но Исин сюда пришел. В один из миллионов штампованных магазинчиков. Исин стоит перед дверью, что до скрежета в зубах напоминает дверь в его собственную комнату, с разницей лишь в том, что дома в двери есть полупрозрачное окно, тянущееся от верха до низа. Но, собственно, двери редко закрываются. Не совсем гласное, но все же правило. Этот мир держится на «но». Его формальная часть вся состоит из «но». «Вот вам магазины, но там нечего покупать», «Вот вам деньги, но их можно потратить лишь в магазинах», «Вот вам идеальное общество, но никто не обещал, что это будет ваш идеал» и так далее и тому подобное. Почему-то это считается нормальным. «Но Исин тоже ничего не делает» - и такова подпольная сторона мира. Есть те, кто знает, что жить в неидеальном, неправильном обществе – лучше. Потому что там было счастье. Там были смерти, мучительные и несправедливые, были драки, были ссоры, было много боли. Но там были бессонные ночи и поэзия темных улиц. У них там была любовь. У них был хотя бы шанс. А сейчас Исин только и может, что упрашивать Кибома научить его писать. *** Четыре из семи дней Исин работает вместе с Кибомом. В одном здании, над одним и тем же проектом по улучшению функциональности планшетов. Этого вполне достаточно, чтобы они считались довольно близкими людьми по меркам правительства. Кибом давно был интересен Исину. У Кибома слишком много эмоций для обычного, стандартного человека. Потом Исин замечает, что у Кибома даже есть чувства. У Кибома это в глазах читается. В его и без того необычных голубых глазах небо слишком живое. Оно покрывается тучами. А белки – молниями лопнувших сосудов. Потому что Кибом всю ночь напролет плакал. И еще одну. А затем и еще. Слезы не запрещены. Их попросту не существует. Не осталось. Никто не видел слезы взрослого человека уже как сотню лет. Хотя откуда Исину знать? Все, что он знает: мама когда-то говорила ему, что он слишком много плачет. Что так нельзя. Что так неправильно. Исин слишком быстро бегал, спотыкался, падал и плакал. Не от разодранных коленок, а от того, что ему нельзя бегать. Он абсолютно точно знает, что Кибом рыдал. И за все те пять лет, что они работают бок о бок, Исин впервые решился спросить у Кибома что-то, не касающееся работы. — Кибом, что-то случилось? — на самом деле, попытка была довольно рискованна: вот так вот, во всеуслышание затрагивать темы вроде чувств – невозможно, неприемлемо – нельзя. Везде прослушивающие устройства. Но когда Кибом переводит на него немигающий взгляд, смотрит неверяще, это как-то вылетает из головы. — Кибом, ты…— прежде чем Исин успел сказать что-то неправильное, Кибом остервенело замотал головой. — Всё в порядке, Лэй, — Кибом специально обращается к Исину по прозвищу, устанавливает дистанцию. Делает вид, что все в порядке. — Но я же вижу. Исин сказал это скорее себе, чем ему. Все очень странно. Он не понимал, почему Кибом не подаст ему какой-нибудь знак. Исину очень одиноко. В этом мире без чувств. А Кибом его…как же это назвать? Не принимает. — Я вижу, — еще раз прошептал Исин, и остаток смены доработал молча, кидая тихие взгляды на напарника. Так не должно быть. А Кибому не было легче. Исин видел, как у Кибома что-то происходило. Было такое чувство, что внутри него что-то происходило. Люди ходят вокруг пустые, словно коробки, а у Кибома внутри что-то происходит, бегает, рыдает - делает все то, чего нельзя. Исину очень интересно, что у Кибома внутри. От этого, почему-то у самого Исина неспокойно. Потом через несколько дней, перед очередной сменой вместе, Кибом выловил Исина там, где, как он сказал, прослушивающих устройств нет, и спросил Исина, что он хочет знать. — Ну, я заметил, что что-то не так. Что ты плакал. Я заметил то, что даже объяснить не могу. Расскажи мне, — Исин умоляюще смотрит, — пожалуйста. *** И тогда Кибом ему рассказал. Что с его стороны было довольно рискованно. Сначала Кибом держался. Он говорил о Джонгхене и Джинки, а на его глаза наползала сверкающая пелена. В них отражалось безжизненное серое солнце. Оно окрашивалось в чистый цвет глаз Кибома. И тогда Исин понял, как раньше выглядело настоящее светило, омытое синевой моря. Хотя он никогда не видел ни моря, ни горящего Солнца. Под конец своего рассказа Кибом рыдал. Он сидел на корточках, почти уткнувшись носом в искусственную, чересчур зеленую траву. Слезы стекали с его раскрасневшегося носа на синтетические ткани. Те под воздействием жидкости желтели. «Прямо, как если бы они выгорели на Солнце» - думал Исин. Кибом весь содрогался от рыданий. Лэй долго не решался, но все же дотронулся до него. Он буквально опустил на его лопатки кончики пальцев, затем, осмелев, присел рядом, и уже вовсю ободряюще поглаживал Кибома по спине. Исин не мог на это смотреть. Все время становилось только хуже и больнее. И все равно больше всего на свете хотелось разделить эту боль. Когда Кибом успокоился, и поднялся на ноги, чтобы не дай бог патрульные не застали их в подобном состоянии, он сказал Исину, что совершил глупость. Много глупостей. Но прямо сейчас глупость была, наверное, смертельная. Но ему уже наплевать. И что Лэй может сдать его во все существующие инстанции. Единственное, что он запретил Исину делать, так это приплетать туда Джонгхена и Джинки. Но Исин и не собирался никого приплетать, и сдавать тоже никого не собирался. Когда Кибом это понял, то перестал игнорировать Лэя. Он рассказал о своем детстве. Исин ему даже завидовал. Тому, что они вытворяли с Джонгхеном. Кибом потому и стал таким…человечным, что рядом с ним изначально были такие Люди. А в его собственной жизни постоянно стояли знаки с ярко-горящим «неправильно». Только на него такой ярлык повесить еще постеснялись, или не успели. Кибом счастлив дружить с Исном. А Исин не знает, как обозначить то, что происходит в нем. Но это определенно неправильно. Кибом говорит, что это радость. И Кибом все-таки учит его читать и писать. Домой Ки его не приводит только потому, как он утверждает, что сам не знает, как ему там жить. *** Исин стоит перед вывеской магазина, и не понимает, что в нем особенного. Кибом сказал, что прознал, что этот магазин для таких, как они. Но Кибом там еще не был, и посему Лэю страшно туда соваться. Он долго гуляет меж стройных рядов одинаковых товаров, даже и не думая покупать эти бессмысленные вещи. Но что еще делать, он не знает. Полки прозрачные. «Как и все в этом государстве» - усмехается Лэй. Просветы между товарами как раз приходятся на уровне его лица. И Исин то и дело натыкается на внимательный взгляд кассира. «Да меня же посадят» - мысленно твердит себе Исин, когда несмело подходит к кассе с пустыми руками. Он перебрал в голове миллионы фраз, для начала этого разговора. Раскидал их на кучи вроде: «глупо», «непонятно», «точно сразу посадят». И решил, что скажет первое, что придет в голову. Мысленно запустит руку во все эти разбросанные в сознании предложения, и выберет одно наугад. — Я, кажется, не нашел у вас то, что хотел, — неожиданно выпаливает Исин, и смотрит на продавца так многозначительно, как только может. Кассир только сводит брови, а Исин продолжает, решив, что отступать уже поздно. — Я слышал. Вернее, мой друг, — акцентирует Исин, надеясь, что парень напротив заметит, как именно он произносит это обесцененное слово, — мне сказал, что у вас есть что-то необычное. — И как зовут твоего друга? — чересчур высокий парень с ежиком на голове, пухлыми губами и сведенными бровями смотрит слишком сурово. Он так вальяжно к нему обращается, так развязно стоит за кассой. У него даже рукава засучены. А из-под них виднеется…но этого не может быть. Это все ничего не значит. А Исин понимает, что скорее всего все кончено. — Извините, я, скорее всего, ошибся. Простите еще раз, — тараторит Исин, хватаясь за голову, путаясь пальцами в волосах, портя идеальную укладку. Идиотский зачес на левую сторону взбивается, и Исин становится похож на воробья. А вернее на человека. Он неловко улыбается и понимает, что уж лучше его посадят, чем он привлечет сюда Кибома. Лучше останется без ответов, чем, опять же, сделает что-то, что может навредить Кибому. Он уходит. Никто не требует его пройти проверку личности и не задерживает у двери. Потом Кибом говорит ему попробовать еще раз, потому он тогда еще не успел предупредить Ифаня. Для Исина дикость – знать имя человека, и не знать его самого. И он пробует еще раз. Сначала продавец…Ифань…кажется все таким же непреклонным и жестким. Магазин – таким же недружелюбным. Но стоит только Исину подойти к кассе, как Ифань открывает ему проход и велит пригнуться, чтобы его не засекли службы. Они проходят еще энное количество дверей, обманывают несчетное количество систем, и в итоге входят в обычную. Старую. Обшарпанную, деревянную дверь. Таких просто больше не существует. От нее даже пахнет деревом. Исин еле сдерживается от того, чтобы навалиться на нее, обхватить круглую, металлическую ручку и не вдохнуть этот аромат, прислонившись носом к доскам. Это все невероятно смешно – думает Исин, когда перед ним открывается мир этой комнаты. До одури смешно. Здесь – все то, что нельзя. Все то, что сжигали. Уничтожали. Все то, от чего убегали, что пытались забыть и чего пытались не допустить. Вокруг, везде сплошные проверки. Их можно обмануть, Исин много раз, как сегодня, убеждался в этом. А вот это – фонд запрета – он перед глазами, без всякой охраны. Истина под носом. Исин даже не может сдержать в себе этот ироничный смех. Ифань на него только косится с немым «что?». Но Исин ничего не отвечает. А потом просто огладывается, и в глазах у него более нет ни иронии, ни смеха – только безграничное счастье и самые запрещенные из несуществующих слез – слезы радости. Ифань одобрительно, даже немного с гордостью улыбается. Он облокачивается на ту дверью, на ту самую старинную, неприкасаемую дверь, и это выглядит так естественно, как будто бы Ифань просто не отсюда. Не из этого чопорного искусственного мира, а откуда-то, где он по вечерам пил пиво, и питался исключительно мясом. — Как вы это сделали? — первое, что выходит вымолвить у Исина. Ифань говорит лишь: — Только магия, и никого мошенничества. Обворожительно, самоуверенно улыбается, и этого достаточно, чтобы Исин убедился, что Ифань не отсюда. Никто отсюда не умет ни говорить так, ни улыбаться вот так – во весь рот, с чертинкой в глазах. Просто не умеет. — А можно мне? — проглатывает Исин свой восторг и указывает горящим взглядом на один из стендов. — Нет, конечно, я же тебя просто так сюда привел - на стеллажи поглазеть, — у Исина сердце ухает вниз, — ух ты как испугался. Шучу, конечно. Не можно, а нужно. Сегодня сам полазай, минут пятнадцать, охуей от восторга, а завтра я тебе самое отборное покажу, если хочешь, — Конечно, хочу, — не дает закончить Исин. Ифань так необычно для него, дружелюбно смеется, что это греет, так же сильно, как делали больно тогда слезы Кибома, — а что такое « охуей»? — и снова этот смех. — Не надо тебе этого знать. Это я, пропащий человек так выражаюсь. Что-то вроде очень сильно или удивиться, у него много значений. Но так говорить действительно нельзя. — Ненавижу это слово, — опять перебивает Исин. Холодно перебивает. — Какое? — «Нельзя». Охуеть как ненавижу это слово. Ифань только понимающе кивает. В голове у Исина миллион его детских и юношеских «нельзя». Его взрослых «правил». Его пожизненных табу. И все это нависает грузом, даже не успев разодраться на что-то отдельное. Оно давит целой кучей мусора. А перед глазами такой свободный Ифань. И под рукавом у него тату. Исин уверен, что это тату. Сердце болит неимоверно. Его колотит адреналином и болью. Оно требует чего-то запретного. Нахождения здесь кажется недостаточным. Нужно что-то сделать самому, с собой. В голове мелькают какие-то совсем страшные мысли. И непонятно, куда это может привести, если не Ифаневское: — Мне нужно за прилавок, Исин. Оглядись здесь. Легче станет. Правда. Должно. И он уходит. А легче не становится. То есть поначалу Исина возносит до Небес все эти выцветшие краски, все эти старые запахи, все это настоящее. Поначалу Исин рождается заново. Среди всего нескольких, пяти-шести, полок подзавязку набитых книгами, кассетами, дисками, фотоальбомами, какими-то записями. Среди стопок журналов и газет на полу. Среди старых китайских фонарей. Рядом с давно позабытой кофе машиной и напротив полотна для проектора. Рядом с этими всеми вещами, имена которых Исин может лишь прочесть, ему становится легче. Исин даже не знает с чего начать. И берет в руки какую-то коричневую толстую тетрадь. Он берет ее в руки, как чужую душу. Люди. Люди могли дотрагиваться до бумаги, могли выводить своей рукой, своим, только им принадлежащим почерком, свою душу на разлинованных листах. Разве это не чудо? А это оказывается дневник. Исина почти трясет от сего таинства. Дневник незнакомой девочки. Ей лет шестнадцать. И у нее в жизни происходит любовь. Она хочет умереть. Но столько всего держит ее в этом мире. Родители, друзья, и люди, которые делают ее жизнь лучше. Исин читает между строк, что все то, о чем она говорит – это глупости. Этого никому знать не нужно. А Исин понимает, что это не глупости. Может быть, проходящее, но не глупости. Это жизнь. Его время подходит к концу. А он только на середине. «Она очень красивая. Не бывает таких красивых людей. Не бывает таких сравнений для нее. Не пошлых и верных… …Если кто-нибудь узнает, меня убьют, но, вообще-то, все равно….» Исин усмехается. Вот его бы за такое действительно убили. Вывели из системы. Даже за связь с девушкой. А уж о таком и речи идти не может. Прощаясь с дневником и комнатой, Исин даже рад, что не дошел до конца. Неправильно так обрывать связь человеком. Пока Ифань провожает Исина по небольшому коридорчику наверх – обратно к проверкам и системе, он интересуется, что Исин успел посмотреть. — Так, просто огляделся. А еще я нашел дневник. — Аки? — Исин кивает. — И как? — спрашивает Ифань тихо, остановившись у самого выхода. Снаружи бьет неприятный яркий свет, а среди такой тьмы намного комфортнее. Исин смотрит Ифаню прямо в глаза. Серые от темноты, и это кажется правильным. — Она любила, — еще тише говорит Исин. — И ты полюбишь, — Ифань какой-то слишком. Слишком серьезный для себя. Слишком грустный. Без иронии, запретных слов и самоуверенных улыбок. — Не уверен, — взгляд самовольно сползает к самому кирпичному полу, к самым ифаневским ногам – потертым кроссовкам. Боже, сколько нарушений. Благо за прилавком не видно. — Это больно, — констатирует Ифань. — Знаю. — Откуда знаешь, если не любил? — и вот она – ирония, только горькая какая-то. — Просто знаю. Изначально знаю. Родился с этим знанием. Живу с ним. И умру с ним, — говорит Исин и выходит за пределы темноты. Под светом ламп Исин, как голый. Он смотрит на оставшегося позади Ифаня, поворачивается к нему. Держит руки в карманах комбинезона и просто ждет Ифаня. Так долго ждет Ифаня. *** Исин живет в Огромном Доме. Когда Лэй читал дневник Аки, он видел ее любовь, как «огромную», её сердце, как «раздувшееся, лопающееся от переизбытка чувств» и само ее чувство – тоже «огромное». В том мире, где живет Исин, в его Огромном Доме, слово «огромный» - означает десятки незнакомых тебе людей, раскинутых на десятках этажей так, что они даже и не встречаются. Они не знают имен друг друга. Они ни в коем случае не работают вместе. Они – слишком молоды для чего-то более…личного. Исин устал в этой башне. Он не может знать о средневековье и его башнях. Но он абсолютно точно чувствует себя в не меньшем заточении. На своем -7 этаже. Там недостаток Солнца ощущается особенно остро. Тот недостаток, которого люди в принципе не могут ощущать, того Солнца, которого уже веками не существует. Там, где и без того светло. До того светло в этом подземелье, что хочется удушиться, или хотя бы отрубить весь свет. «Вот было бы здорово, если бы можно было самому выключать свет» - думает Исин, укладываясь на софу, и прикрывая глаза руками. «Когда-то ведь можно было. Как же я вам завидую. Как же завидую. Нужно попросить Ифаня научить меня ругательствам». Исин всегда спит на животе. Как раз для того, чтобы увидеть немного темноты. Но сегодня ему не спится: у него режим сбился еще с самого знакомства с Кибомом, когда игнорировать и выключать мысли больше не представлялась возможном. Вот ведь ирония: раньше люди могли выключить свет, но не могли отключать мысли. А сейчас все наоборот. Больше всего Исина интересует - будет ли больно. Потому что все уже решено. *** На следующий день он, как они и договаривались, снова приходит в магазин. Конечно же, это подозрительно, но похоже ни Исину, ни тем более Ифаню нет до этого дела. Вместо Криса сегодня за кассой стоит девушка. «Кристал». Исин смущенно ей улыбается, когда Ифань зовет его за собой, а она – точь в точь Крис – надменно вздергивает один уголок в ухмылке. Это больше не пугает Исина, и не кажется недружелюбным. У нее тоже засучены рукава. А за длинной копной волос, сзади, на шее прячется татуировка. Вместо фальшивых улыбок остались искренние ухмылки – и это больше не пугает Исина. Они с Ифанем приходят снова в ту кладовую. Ифань недолго возится у полок, что-то бурча себе под нос, в итоге делает свой выбор, и они смотрят фильм. Этот фильм о выборе. А Исин никогда не смотрел кино. И никогда не выбирал. К концу 138-ой минуты, Исин просто сидит, не шевелясь, потому что он толком не знает, что думать. «Пока не сделан выбор – все возможно» - говорят в кино. А у Исина в конце вырисовывается вопрос. Они сидят на холодном, неровном полу, а вокруг темно, только свет от проектора немного освещает комнату. Исин никогда не чувствовал себя в такой дикой безопасности. Атакующие вопросы нападют прямо в доме. Исина рвет на части от противоречия. И хочется тупо кричать и плакать. Плакать и кричать. Потому что даже такого выбора у них никогда не было. Идти или бежать В какой школе учиться Чем заниматься С кем общаться Где жить Кем работать И не единого вопроса. Ни одного просто. Как будто бы он просто коробка, которую после использования утилизируют, сожмут и отправят на переработку. А вся его жизнь не послужит ничему, кроме как материалом для других. Нет. Другие не будут даже знать о его существовании. И ничего не изменится. Они так же прокатятся по конвейеру до конца и также передохнут в другом человеке. И так пока материал не испортиться. Исин просто обхватывает свои колени, кусает губы, и еле сдерживает слезы. Они катятся по идеальной коже, по округлым, некогда розовым, но побледневшим щекам, а Исин сдерживается только чтобы не завыть в голос. — Зачем? — Что? — раздается из темноты. — Зачем ты мне это показал? — тихо-тихо говорит Исин. — Я думал, тебе будет интересно. Тебе не понравился фильм? — Ифань издевается? Он должен понимать. Он просто обязан все понимать. — Ты издеваешься? Ты смеешься надо мной? Фильм? Да он прекрасен, как давно погасшее Солнце. Но что мне после этого делать? — Может быть, жить? — И как ты прикажешь жить в этом охуенном мире? — Чего бы ты хотел сделать? — у Ифаня такой приободряющий голос, такой воодушивляющий, как будто бы он действительно Верит в это во все, Верит в эту жизнь и в свои слова. — Сдохнуть, Ифань. Я бы хотел сдохнуть. — Ожидаемо, в принципе. Но ладно. Тут включается свет. И Ифань выпроваживает Исина. Просто вот так – без слов. Всего зареванного и разбитого. И это тоже, кстати, больно.