Такси Джереми, или Как ограбить судьбу на три часа

Иногда я задумываюсь, не затаился ли во мне какой-то дефект. Крошечный сбой, пропуск кода в нити моих геномов, который бы взял на себя ответственность за то, что происходит со мной. Быть может, это из-за него я способен испытывать тайную смесь искренней, священной радости и сдавливающей грудь настоящей боли. Тогда я мог бы считать, что причина в болезни, а не в моей несостоятельности, недостатке сил и контроля, чтобы перестать влюбляться в людей, которых я вижу впервые в жизни. Темно-синий пиджак, галстук и очень, очень усталое лицо. Ведь он даже не похож на водителя службы такси. В его машине пахнет кожей. И он совсем не ориентируется на улицах, застрял в пробке по центральной, будто новичок. Может, это такое хобби, своеобразный отдых — пару часов по вечерам пятницы бомбить на среднего пошиба фирму, развозя по домам измученных белых воротничков... — Эй, слышишь, ты ведь даже не представляешь, что я сижу тут, на твоем заднем сиденьи, и уже десять минут не могу отвести глаз от твоих волос, что спускаются на воротник рубашки, серой рубашки — она врезается в твою шею и наверняка давит, такая жесткая и тесная... Вот это я хотел бы сказать ему. Но вместо этого я говорю: — Вы забыли включить счетчик. Он опускает рассеянный взгляд на навигатор и лениво щелкает по клавише. Он молчит. Молчит, глядя сквозь светофор, и находится в другом измерении. — Черт возьми, вынырни, побудь со мной! Я украл полчаса, встретил тебя, случайно, будто отобрал у судьбы, и знаю, что через тридцать минут тебя потеряю. Так, черт тебя дери, дай мне хотя бы эти тридцать минут! Я бессильно улыбаюсь и опускаю взгляд на свои колени. Мои вспотевшие пальцы перебирают ремень сумки. Как он непреодолимо красив. Что-то читается в его глазах и повадках. Какая-то тайна, стать, мужество, я чувствую, знаю его гораздо лучше, чем мог бы узнать любой другой на моем месте. Никто другой не мог бы заметить этой скрытой тоски в его чертах, нетерпения, разочарования, муштры и выдержки. — О, как ты строг к себе, мой суровый господин. Если бы ты позволил полюбить тебя, хотя бы на несколько минут, я бы освободил тебя от твоего груза. Я не выдерживаю, снова поднимаю глаза. Я не обладаю роскошью времени. Мои тридцать минут — единственный и исчерпаемый ресурс. Не стоит тратить их понапрасну. Какие крепкие у него руки. Крепкие и осторожные. Ведут руль, словно ребенка — придерживая лишь за край, чтобы не помешать, но готовые в любой момент поймать в случае необходимости. — Я читаю тебя как книгу. У тебя от меня нет секретов. Ты можешь скрыть от меня детали, но они — не главное. Все главное я вижу в твоих чертах и движениях. Можешь ли ты себе представить, как смело я бы шагнул защитить тебя? Как не задумываясь я бы отдал тебе все, что у меня есть? Пожалуйста, пусть это будет ошибкой в наборе моих цепей. Пусть я не буду виноват в том, что полюбил его, не сказавшего мне и пяти слов, молчаливо укачивающего меня ритмичным нажатием педали газа. Можно подумать, что такое случается со мной постоянно. Нет, не постоянно. Но и не редко. Каждый из случаев — мое сокровище, раздобытое воровством, ухваченное в короткий миг, пока вселенная отвлеклась, оставив меня на попечение причинно-следственным связям, думая, что за такое короткое время ничего незапланированного со мной не сможет случиться. Но оно случается. И меня охватывает радость. Оттого, что я вижу человека, не похожего на других, в котором прорастает божественное зерно превосходства, смелости, принципиальной мужественности и чести. И меня охватывает тоска, потому, что я знаю — мне не удержать его. С таким-то набором преимуществ. Это тебе не молодые любопытные жеребцы, ищущие приключений, падкие на ласку и парочку-другую добрых слов, злых слов, вызов или старый добрый шелест банкнот. — Посмотри на меня в зеркало. Посмотри, как я наблюдаю за тобой. Неужели ничего в тебе не отзовется, не заподозрит проходящие рядом мощные золотые сети, неотвратимо связывающие нас? И он смотрит, проверяя, нет ли кого на хвосте. Наши взгляды встречаются, и что же? Смог ли я, словно непоколебимый властелин и искушенный соблазнитель, рассказать ему все и завоевать его единственным взором? Я не смог. Я опустил глаза и снова идиотски улыбнулся, осознавая дикость и абсурд момента, я, ведущий себя как мальчик, будто это кто-то другой два часа назад одним своим видом приводил в ужас косяк молодых менеджеров, отчитывающихся за квартал. — Спорим, я смогу провести по твоей щеке подушечкой пальца так, что по тебе пробежит дрожь? Я зажмуриваюсь, откидываю голову на спинку сиденья и вдруг не сдерживаюсь, досадливо засмеявшись и выматерившись вслух. Я отворачиваюсь к окну, чтобы он не решил, будто является адресатом моих эмоций. — Спорим, я смогу поднять его меньше чем за двадцать секунд? Сердце ускоряется и мне хочется грохнуть кулаком в стекло. Но это было бы очень глупым и капризным жестом. Так что я продолжаю улыбаться, скаля зубы и всматриваясь в поток прохожих. — Можно вслух. Я бы, может, тоже посмеялся, — вдруг выговаривает он, облокотившись на руль и разглядывая пешеходов. — Да, знаешь, просто вспомнил, как с одним чуваком поспорил на то, что вызову у него эрекцию за полминуты. Видел бы ты его лицо! — Наверное, ему было не смешно. Потому что это так и есть, — сказал бы он и, скорее всего, высадил бы меня на следующей остановке. — Да, вообще-то, не очень смешно, — честно отвечаю я и перехватываю его тяжелый взгляд в зеркале. Мы почти уже прибыли. Он припарковывается за углом и снова щелкает по кнопке. На табло высвечивается тридцатка. Я два раза вдыхаю, отсчитывая деньги, и еще некоторое время медлю, пытаясь как можно реальнее ощутить свое положение во времени и пространстве — на заднем сиденьи его автомобиля. Потом я открываю дверцу, выбираюсь, захлопываю дверцу, раскрываю другую и опускаюсь на пассажирское. Протягиваю ему купюры. — Знаешь, весь прикол в том, что мне ведь от тебя ничего не нужно. Я имею в виду, мне не нужно ничего ВЗЯТЬ. Мне нужно ОТДАТЬ тебе. И мне так херово именно потому, что я не могу отдать тебе то, что у меня для тебя есть, чувак. Что за дерьмо! И как же дерьмово это работает! — Я, вообще-то, зря сюда приехал. Можешь отвезти на Саксон Вудз? Его брови удивленно взлетают. Я радуюсь втайне, что вызвал у него хоть какие-то эмоции. — Мы на Мэдисон, — констатирует он, проверяя, не спятил ли я. — Я в курсе, спасибо, — пытаюсь выдавить улыбку, разглядывая его серые внимательные глаза. Час езды для ньюйоркца — все равно что поездка загород. — Давай, дружище, не пытайся меня обмануть, я знаю, что тебе этого хочется — покататься по ночному городу в тишине. Я ведь тебя не слишком достаю, как ты заметил. — Гольф-клуб закрыт до восьми утра, на случай, если тебе это понадобится знать, — проговорил он и завел двигатель. Теперь он ближе. По мою левую руку. Какая интересная перемена пространства. Я так увлекаюсь ощущением этого, будто оно может что-то исправить. — Я не играю в гольф, — зачем-то отвечаю я, проваливаясь в задумчивую меланхолию. Несколько секунд он занимается сосредоточенным выруливанием на перекресток. Потом, скучая, спрашивает: — Во что играешь? Какой странный тон. Словно он вовсе и не ждет ответа. Смотрит на дорогу, держится так, будто находится один в салоне. — В себя. В то, как я пытаюсь обмануть судьбу и ограбить ее на тебя, на пару часов с тобой. Смотри, какой я хитрый и нахальный. Смотри, какой я жалкий и беспомощный. — Не знаю... в шахматы. Давно не играл. Некогда. Я наблюдаю краем глаза, как его рука скользит по рулю на поворотах. Пальцы расслабляются, и кожаный хребет катается в ладони. А ведь он может быть нежным. Мне приходится отвернуться на какое-то время. Я вспоминаю историю, рассказанную знакомым в баре на прошлой неделе. Будто бы его друг время от времени расплачивается с таксистами оральным сексом, ради забавы, и это случается гораздо чаще, чем можно себе представить. Дурацкая, вообще-то история, не люблю такие истории. И зачем ее вспомнил? Чтобы отвлечься от проклятой руки, я решаю посмотреть на его губы. Интересно, какие они. Нужно запомнить, пока не поздно. Потом можно будет помечтать вечерком, как оно могло бы быть... — Не хочешь притормозить и провентилировать мои легкие, а то мне что-то нехорошо? На полпути он словно осознает, что поездка долгая, и включает какой-то заунывный диск на небольшую громкость. — Спасибо, дружище, только твоего слезоточивого джаза мне сейчас не хватало. Даже если бы у тебя и могло возникнуть желание остановиться в лесу и потрахаться со мной, то под этот музон нам уж точно ничего не светит. Я пытаюсь посмеяться надо всем этим. Посмеяться над ним. Просто потому, что иначе это было бы слишком страшно. — Вот он я, сижу перед тобой, распахнутый, выпотрошенный, принадлежащий тебе полностью. Властвуй же. Нет ничего хуже желания отдать себя тому, кому это на фиг не надо. Почему-то я внезапно начинаю кашлять, до слез, словно в трахее застряла щепа. Пытаюсь расстегнуть замок кожаной сумки, чтобы достать воду, но ничего не вижу. Замечаю только, как он протягивает свою бутылку, и уже поздно, после нескольких глотков, понимаю, что на ней ведь была его слюна. Как это было здорово — пить из его бутылки. Черт, я конченный псих. Медленно вытираю рот тыльной стороной ладони, осторожно ставлю воду в дверной отсек. — Спасибо. Некоторое время он медлит, решаясь. Потом озабоченно произносит: — Ты вроде как не в порядке. — Да не пошел бы ты в задницу со своими наблюдениями! Нормально. Он бросает на меня короткий взгляд. — Да не заблюю я тебе салон, не беспокойся. — Трудный день? — Нет, ну ты что, серьезно решил со мной поболтать, будто тебя это правда интересует? Можно и так сказать. — Сочувствую. Я удивленно оборачиваюсь, чтобы рассмотреть его лицо — мне хочется получше понять его реакцию, увидеть, что значит его короткое слово. Но он по-прежнему смотрит на дорогу и лицо его мрачно и отрешенно. — Не стоит. Такие дни, как этот, я бы на десяток обычных не променял. Это его, кажется, заинтересовывает: он отвлекается и вглядывается в меня немного дольше, чем прежде. Однако ничего не отвечает и возвращается к созерцанию разделительной полосы. — Такие дни, как этот — и есть, по сути, моя жизнь. Сок и вкус моей жизни. Остальное — лишь мимо проходящая рутина, блеклая череда. Как ты красив, засранец, знал бы ты... Мне приятно осознавать, что я в какой-то степени обладаю им. Он теперь, или, вернее, его копия у меня в голове — моя собственность. Я унесу его с собой и он останется у меня навсегда. Это даже вызывает некую гордость, словно бы я не открыл его, как охотник за редкостями, а создал. Я испытываю радость творца. Я обнаружил его, вынув из кокона всеобщей слепоты на свет, поняв и таким образом воплотив его в жизнь. Он — мой ребенок. И я люблю его и берегу, как собственного ребенка. И как собственного ребенка я потеряю его. О, сколько у меня уже мертвых детей, святые угодники, прям-таки до хрена... Я вытаскиваю бутылку и делаю еще несколько глотков, испытывая какое-то любопытное успокоение и наслаждение своим смирением, тем, что я сумел выжить и не спятить, пройдя через все это, проходя через все это снова и точно зная, чем все кончится. Полоса. Полоса. Полоса. Полоса. Дерево. Дерево. Домики в маленьких оранжевых огнях, окруженные густой синевой. Ночь пробирается внутрь машины, во всей этой темноте мелькают только вспышки фар — красные, желтые и белые огни. — Как тебя зовут? — спрашиваю я. Мы почти добрались. Вообще-то, я все еще не верю, что произнес это вслух. Он смеривает меня озадаченным взглядом, но отвечает вполне открыто и без паузы. — Тернер. — Нет. Как мама тебя называет или друзья. Я вижу, как его зрачки пару секунд бегают от дорожных столбиков к двойной сплошной и обратно. Почти неуловимое проявление нерешительности. — Джереми. Джереми. Имя мне кажется мягким, не очень подходящим. Одновременно я нахожу в этом несоответствии нечто увлекающее, манящее. — А меня зовут Шон. Шон Стюарт. Помни, что ты однажды подвозил одного чувака по имени Шон Стюарт. Черт возьми, не может быть, чтобы у тебя от меня так ничего и не осталось! — Устроило тебя? Я не сразу понимаю, о чем он спрашивает. Потом догадываюсь, что это аккуратная шпилька, вполне мной заслуженная. — Нет. Думал, ты какой-нибудь Дерек или Итан, или Калеб. Что-то похолоднее. — А я Джереми, — он задумчиво покачивает головой. — Да. А ты — Джереми. Сукин ты сын такой. Вот уже показался угол парка. Он аккуратно въезжает на указанную мной обочину и тормозит. Выясняется, что Джереми снова забыл включить счетчик. — Будет где-то под сотню, держи, — я отсчитываю деньги. — Заплачу еще кусок, если дашь хотя бы в засос. — Сдачу надо? — Можешь отсосать мне на сдачу. Себе оставь. Я вышел, вынул сигарету и энергично закурил, направляясь уверенным шагом в неизвестность. Я был у черта на куличках, без понятия, куда идти. Черный седан Джереми прошелестел мимо. Несколько метров я прошел по полосе, потом развернулся и решил пересечь пару кварталов, выходя к противоположному шоссе, ведущему назад. На узкой зеленой улочке до одури пахло травой и сверчки вопили, как безумные. В тонких остроугольных туях, обрамляющих участки, было что-то одинокое и чуждое. Вообще вся эта зелень и неуемная жажда жизни наводили на меня тоску. Я выискивал глазами что-то наподобие бара, заправки или круглосуточного магазинчика, но, по-видимому, это был один из тех скучных жилых районов, где никто не ходит пешком. Изредка на мои глаза попадались желтые грибы пожарных гидрантов, усиливающие свое микологическое сходство в темноте. Наконец я вышел на дорогу, достаточно широкую, чтобы подать мне надежду. На зеленом указателе было написано «Палмер Эйв». Ну и глухомань. Ни глоточка коньяка на пять километров. Я хотел было порадоваться, увидев оранжевую расцветку такси, замахал рукой, но автомобиль прошел мимо. Местных служб я не знал, так что решил добраться на попутке до какого-нибудь центра. Следующая за такси машина притормозила возле, я вызвал в памяти ближайший к дому адрес и наклонился к открывшемуся стеклу. Серые глаза Джереми изучали меня без какой-либо видимой эмоции. — Уже порешал все дела? Я попытался закрыть рот и забрался в машину. — Куда теперь? В Вудроу? Его насмешка идеально бесстрастна — ни один мускул не дрогнул, только кончик брови надменно вздернулся. Я не стал отвечать. Думаю, было и без того ясно, что мы вернемся на Мэдисон. Перевалило за полночь. Интересно, это из-за меня он проторчал на работе до ночи, или всегда придерживается подобного графика? Полоса. Полоса. Полоса. Полоса. Дерево. Дерево. — И как, не страшно тебе ездить по ночам с незнакомцами, Джереми? — спрашиваю я и поворачиваю голову, чтобы внимательно разглядеть его. Он останавливается на перекрестке и тоже смотрит. Я терплю. У нас неловкий, но любопытный момент. — Ты спросил, как меня называет мама и друзья. Ты мне не друг, да и мать у меня блондинка. Я громко и терпеливо вдыхаю, начиная заново, стараясь, чтобы мой тон выразил доброе расположение и уважение, но без лишнего подобострастия. — Не страшно ли вам ездить по ночам с незнакомцами, уважаемый мистер Тернер, искренне отчего-то полагающий, что я вам не друг. Он снова заглядывает в мое лицо, по-прежнему суровый и неторопливый в беседе. — С такими как ты — не страшно. — С такими как я ты еще и не ездил. Я отвечаю решительно, уверенно, даже немного грубо, давая понять, что на данном этапе это все, что мне есть сообщить. Около минуты мы едем молча. Я чувствую, как он напрягается, раздумывая, продолжить ли. Наконец спрашивает, не отвлекаясь от дороги: — И чем же ты такой особенный? Я улавливаю момент перед светофором, и отвечаю только тогда, когда он имеет возможность уделить мне все свое внимание. — Тем, что сконцентрирован на тебе полностью. Ты это уже знаешь. Ты это инстинктивно понял. Это видно по твоим движениям и по тому, как ты на меня смотришь. Снова неловкий и любопытный момент. Мы молча сверлим друг друга глазами. — И как же я на тебя смотрю? Я отвечаю не сразу, давая ему минутку понять самому. — Пристально, — делаю упор, слегка кивая головой. Он не выдерживает первым, отворачивается и газует на зеленом. Я жду, что он выберет теперь. — Ну и что же я вижу? — Действительно хочешь продолжить? Потому что мы приблизились к тому моменту, после которого разговор тебе перестанет нравиться. Он посылает мне короткий ледяной взгляд из-под прикрытых век. — Ты хочешь поговорить, или потрещать с пафосом и софистикой? Расцениваю это как утвердительный ответ. — Ты видишь, что я — тот, кто может тебе помочь. На его губах играет снисходительная улыбочка, полная превосходства и легкого разочарования. — По-твоему, уже непременно необходимо, чтобы мне кто-то помог? — По-моему, уже непременно необходимо, чтобы тебя кто-то спас. — И ты это понял, понаблюдав за мной полтора часа, — он продолжает сдержанно усмехаться, хотя уже без прежнего наслаждения — что-то отвлекает его сосредоточенность. — Ну ты ведь тоже кое-что понял про меня за это время. Как, достаточно пафоса? Он решает воспользоваться самой привычной защитной реакцией — смехом. — Ты псих, парень. Ненормальный. Я вспоминаю про ошибку в собственной физиологии и тоже от души улыбаюсь. — Именно поэтому я могу сделать для тебя то, что никто больше не сможет. Джереми паркуется на Мэдисон-Сквер и с любопытством разглядывает меня, роющегося в бумажнике. Я бросаю на приборную доску два полтинника и визитку. — Чтобы знал, как меня найти, когда захочешь, чтобы кто-то спас тебя, разок-другой. Я внимательно гляжу на него, произнося это, и делаю однозначный акцент на последних словах, удостоверяясь, что он поймет меня правильно. Потом тяну за ремень сумку, выхожу, захлопываю дверь и закуриваю, шагая домой в редком состоянии абсолютной уверенности и удовлетворения.