tenderness.

Иногда они слышат смех в шумных барах – они приезжают на север, чтобы протянуть свои голоса вдоль трибун, а затем танцуют под Глорию, и руки Луи на плечах у Гарри, его же – стискивают поясницу. Люди скажут, что Луи в Лондоне, а Гарри отдыхает в Калифорнии, но они останутся в Белфасте, и Гарри будет петь «я буду жить», пока пальцы сжимают рюмки. Люди скажут, что это – один рейс. И, может быть, если они даже мчатся в разные стороны, Луи знает, каково это – жить по одному билету, но садясь в разные поезда, а Гарри – вроде тоже, но не так четко. Люди что-то скажут, люди так много скажут, а Луи будет дышать, пока Гарри будет жить. У Гарри вьются волосы, он откупоривает бренди, и в планах не было слов хочу напиться, а Луи глотает первым, беря на вкус только губы, на запах – только шею. Они начинают смеяться, когда Гарри накрывает ладонью основание бутылки, а Луи берет выше, Гарри хватает за горлышко, а Луи опрокидывает стопки – одну, вторую, третью. Они устают, им можно. Гарри покупает белые простыни, а Луи - несуразные пушистые пледы – от бежевого до глубокого синего, и пальцы в них растворяются так же, как и в прядях, что затейливо собираются в слабые кольца. Это их дом, пускай в Калифорнии, пускай далеко от душевного гражданства, - Луи знает, где Гарри проснется, пока вдыхает йоркширский чай через чистые легкие где-нибудь на севере, пока Гарри тянет все ближе к солнцу. Волны стонут позади, сетуя белизной, ветер гладит круги, исходящие по воде от падающих листьев, - им нужно почистить бассейн, чтобы снова разливать в него вино. Но они лежат в спальне – до одури большой, с вещами по сторонам, которые им нужны и, может, нет. У Луи мерзнут лодыжки, непокрытые простыней, а у Гарри от бедра танцуют мурашки, и он улыбается хмельной беззаботностью. Темные пряди касаются его носа, выпадая из-за ушей, но Луи старается уберечь их, собирая снова, и Гарри льнет к его ладони, соприкасаясь разгоряченной щекой с прохладой пальцев – Луи видит острую косточку челюсти, под ней бьются тихим стуком слова я буду жить. Он видит его над собою, чувствуя коленкой уязвимый изгиб талии, простыня скатывается по позвоночнику вниз, соскальзывая. Его загар на вкус схож со слабой ухмылкой, почти неслышимой, с окольцованными пальцами и непрошенным долгим взглядом – с чем-то родным и связующимся только с Гарри. Когда он целует его, то чувствует гораздо больше, чем джин или нетвердый вздох. Луи целует его в ответ, говоря перед этим что-то шаткое, ведя руками к затылку и обратно – туда, где сердце начинает неосторожно стучать, отбирая попытку на дыхание. Они будут жить, думается ему. Не только тогда, когда они облегчают перелет бутылкой джина, с которой скатываются капли, намереваясь опасть на пол. Не только тогда, когда Гарри ощущается повсюду, будучи только где-то в один момент, и Луи резко кажется, что у них так много времени. Не только тогда, когда- Луи перестает думать. Гарри говорит что-то сентиментальное о его теле, прикасаясь, не то к цифрам, не к буквам, целует там, где пересчитывает ряд ребер, а Луи заходится во вздохе, стоит ему коснуться ниже. Гарри перестает думать потому, что он не чувствует единиц секунд, переходящих в часы. Они говорят бездумно, скрывая то, что трезвы, и от джина есть слабый отголосок, как и от чужого вмешательства. Луи признается ему, снова и снова, и Гарри, время от времени, тревожно смотрит на его нагие ступни, сознаваясь в самом чистом и неприкосновенном. В том, что может показать, и в том, что волен сказать, и у Луи это получается не хуже.