Между строк

      Белая БМВ, с красными волнами на широких дверцах, плавно остановилась во дворе коттеджа. Наглухо тонированные стёкла скрывали лица пассажиров и водителя, но через несколько секунд ожидания и так информированные хозяева дома лицезрели перед собой стройного парня спортивного телосложения, спустившегося с водительского сиденья и появившуюся вслед за ним с левой стороны девушку модельного роста и подобной же внешности. Она одарила своего шофёра приторной улыбкой на безупречно выкрашенных губах и обернулась взрослой чете встречающих.       Безусловно, она приходилась их гостю кем угодно, только не сестрой…       Через минуту, представший перед ними парень безмолвно пожал сильную руку встречавшего мужчины, выдержал относительно не лёгкое похлопывание по плечу, улыбнулся, как и полагается в таких случаях, и был принят в раскрытые, заждавшиеся его, объятия женщины, глаза которой уже успели наполниться слезами. Расчувствовавшаяся женщина прижала тело парня к себе изо всех сил, тихо всхлипывая. Не привыкший к такому гость отдал себя на проявление эмоций хозяйки дома ненадолго, отстранившись, погрозил ей и смахнул противные слёзы.       − Я Маркус, − подала голос сопровождавшая его особа, озвучив так похожее на мужское своё имя, точно как и у сторонившейся процедуры воссоединения семьи − Мишель.       Девушка протянула руку для закрепления уз знакомства и все поочерёдно и с улыбками принялись её пожимать.       − Моя невеста, − разрезало воздух представление Матиаса.       Дрожь, пробежавшая по телу скромной девчушки, всё ещё держащейся на расстоянии, осталась незамеченной, но очередь приветствия с гостями дошла и до неё. Парень, сменивший лучезарную улыбку на губах на заливающий румянцем щёки Мишель оскал, приблизился к ней на опасное расстояние. Притянул шокированную девушку к себе, мягко обхватив за шею четырьмя пальцами, просунув их под распущенные волосы, при этом большой палец этой же руки ненавязчиво ласкал бархатную щёку, поцеловал в другую, ближе к уголку её напряжённых губ, медленно отстраняясь, прошептал:       − Здравствуй, сестрёнка… ***       Тем же вечером…       Все уставшие разошлись по своим комнатам, по просьбе Матиаса, им с Маркус выделили одну спальню на двоих и это был непрозрачный намёк на отношения между ними.       Причина возвращения блудного сына под крыло семьи была до банальности непростой: отец с матерью сообщили ему об опрометчивом решении его сестры, выйти замуж через три месяца, в свой семнадцатый день рождения. Озабоченные предки предполагали, что их старшему ребёнку, покинувшему отчий дом два года назад, удастся отвести нависшую над ними угрозу и переубедить нерадивую дочь…        Привычку ложиться позднее всех очень сложно искоренить за два года.       − Тебе нужна помощь? − в голосе его слышна была сдерживаемая насмешка, он чувствовал витающее в кухне напряжение.       Лёгкое пожатие плеч вместо ответа и твёрдые приближающиеся шаги.       − Ты, наверное, очень устала? − голос и на полутон не выше, но становится неумолимо громче, потому что он ближе.       И снова не хватает сил на полноценный ответ, только слабое мотание головой, едва ли заметное со спины.       Монотонное мытьё тарелок уже не отвлекает от присутствия с ним в одном помещении.       − Два года прошло… − совсем тихо, полушёпот, шевелящий волосы на её висках, обжигающий полушепот, вышедший вместе со вздохом, синхронизированный с чётким сжатием его рук на её талии.       Осторожным, замедленным действием на киноплёнке, его губы невозможно близко к наэлектризованным его дыханием прядям, а её механические руки продолжают мучить дочиста выдраенную тарелку уже не пенящейся губкой.       Большие мужские ладони уверенно привлекают не сопротивляющуюся девушку к своим бёдрам, и к её пояснице прижимается вздыбленная плоть через двойной слой ткани её блузки и его джинсов.       − Ты уверена, что справляешься? − ещё тише предыдущего полушёпота, ещё многозначительнее произносит у самого уха, нечаянно задевая верхний хрящик носом, шумно вдыхая воздух и лёгкий аромат её духов, так и не истёршийся из памяти за последние два года.       Так некстати врезается в мозг мысль о незапертой двери кухни, звякающей в руках тарелке и непрерывно льющейся из крана воде.       Он читает её мысли, не ожидая ответа и на этот вопрос, его рука нехотя отрывается от талии девушки, от вжатого живота, тянется и развинчивает кран полностью. Нещадная вода бьёт по рукам сильнее, теперь избавленная от напряжённого мытья — тарелка со стуком отставляется на стол, а его рука спешит занять прошлую позицию.       − Научи и меня… − он лукавит, прося о помощи, потому что его разгорячённые половинки губ уже скользят дорожкой, маленькими несмелыми шажками вдоль кромки её уха, оглохшего к его бесконечным вопросам, улавливающего только лишь, сводящий с ума, тембр его голоса.       Наконец-то он прижимается к ней полностью, её спина откидывается на него и до сих пор ни разу не обернувшаяся с момента его появления, она теперь чувствует, что его гладкая юношеская грудь не отделена от неё тканью футболки. Взмокшая материя блузки облепляет спину и единственная служит разделительным барьером от полного их слияния.       Интимные шажки его губ постепенно превращаются в лёгкие поцелуи, нежно опускаясь к незащищённой серёжкой мочке. Руки её, вырванные силой его мысли из-под бьющих струй воды − беспощадной свидетельницы их грехопадения, без надобности мнут друг друга, вызывая неодобрительный возглас с занятых познавательной экскурсией по её слуховому органу губ.       Она безропотно слушается, накрывая его неподвижные на её талии ладони своими.       Поощрение с его стороны оказывается безотлагательным, отрываясь на секунду, он сначала дразняще лижет, а затем и вовсе обхватывает мокрыми губами мягкую кожицу мочки, продолжая посасывать и теребить несчастную языком.       Она ощущает трепетание его длинных ресниц на своей щеке, пока он со всей страстностью отдаётся столь увлечённому исследованию частички её плоти.       Слишком близко он подступился к ней, слишком рядом было его существо.       Она должна была сопротивляться, как делала это раньше, как было два года назад…       Но сейчас, когда она − почти взрослая, когда он − вернулся после невыносимой разлуки − отказать ему не получается, не представляется возможным, уже не кажется таким правильным, как было два года назад.       Столько времени потеряно, столько ночей прожито зря…       − Ты ждала меня? − ещё один вопрос из его нескончаемой серии упрёков, только злобу в голосе заменяет неповторимая ни к кому другому нежность, а губы снова поглощают раскрасневшуюся влажную мочку, покусывая соблазнительными резцами.       Она чувствует, как его руки стремительно высвобождаются из оков её ладоней, потому что она нетерпеливо желает отстранить его голову, прекратить сладостные издевательства над своей плотью. А вместо этого, зарывается в его отросших за два года непослушных прядях, пропускает сквозь пальцы, сжимает и оттягивает назад, не выдерживая, вновь притягивает к себе, с новой силой повторяя замкнутый круг своих изощрённых и выдуманных им мучений.       В агонии нарастающей страсти, он, выпущенный на свободу, блуждает по её обнаженному телу, руки его невозможно жадны на касания к её оголённой как оборванные электрические провода коже. Каждое прикосновение отдаётся выворачивающей наизнанку истомой в низу живота, она втягивает воздух струёй через приоткрытые губы и сжатые до скрежета зубы.       Ничего не получается…       Кончики его пальцев − будоражаще холодные, проворно прокладывают себе путь под просторной блузкой к уязвимой груди, она замирает, уже давно разучившаяся дышать хватает бесполезный воздух, издавая звуки непонятного содержания. Это веселит его, она слышит его улыбку на своём виске, одаривается за это лёгким поцелуем в скулу, почти по-братски целомудренным. Его пушистые ресницы, по-прежнему трепещут, а глаза закрыты, он полностью отдан во власть ощущения её тела в своих руках.       Тонкое кружево лифчика предательски поддаётся его рукам, и он медленно оттягивает ткань вниз, высвобождая налитую грудь, больно раздражая набухшие соски…       − Ааах… − первый внятный звук, слетающий с её губ, не оставляет его равнодушным, он безжалостно останавливает свою ласку и убирает руки с её жаждущих вершинок. Руки его совершенно покидают её тело, но он не отпускает её совсем − губы, переместившиеся на укромное место за ухом, мягко целуют, невесомо легко, а свободные от раздражения её сосков пальцы, тянут за ворот несговорчивой блузки. Армия бесчисленных пуговиц разлетается вихрем жемчужных бусин, а оттянутый на одну сторону ворот обнажает соблазнительное, приковавшее к себе внимание любовника, подрагивающее плечо. Вульгарные губы, хищные зубы в победной усмешке, припадают к гладкой впадинке в засасывающем поцелуе, пытаясь втянуть капризную кожицу внутрь своего ненасытного рта.       − Это моё самое любимое лакомство, ты помнишь? − тихим шёпотом шелестит его успокаивающий голос.       И его вопрос снова остаётся без ответа, хотя она помнит, хотя желает сказать короткое «Да!».       Рука всё ниже обнажает маленькое плечико, а губы следуют по этой дорожке, сладко раздражая кожу шёлковым путём поцелуев.       Она чувствует, как хмурятся его изогнутые в совершенной дуге брови, когда он натыкается на знакомую преграду её кружевного лифчика, как прикусывает небольно, прихватив зубами кожу совсем рядом с тонкой лямкой, зацеловывает пораненное место и зубами же спускает полоску ткани. Руки, твёрдо удерживающие от несдержанных ёрзаний, крепко прижимают её к его груди, но такое положение с каждой секундой становится всё более удручающим.       Он читает её мысли, снова изменяя правила игры: немного отстраняет её от себя, предварительно одаривая своё любимое лакомство алеющим засосом, она не сопротивляется, только лишь шумно выдыхает воздух.       Бой с вымуштрованным портным строем пуговиц не прельщает его, он натирает воспламеняющуюся его ласками кожу её рук, поднимая их вверх и стаскивая опостылевшую блузку через голову, попутно распуская слабо приколотые волосы неосторожным движением дерзких пальцев.       Он уравнивает их шансы… Почти…       Разворачивает её лицом к себе и неотрывно смотрит в её затуманенные страстью, затуманенные им глаза. На этот раз ничего не спрашивает: рот его крепко сжат до одной тонкой черты, алеющий безобразным шрамом на прекрасном лице, глаза лихорадочно блестят опьяняющим виски, широкое лицо с капризным подбородком застыло вылепленной казнённым (за дерзновение создать такую совершенную красоту) скульптором маской.       Брови его вновь хмурятся, а она молчит, только впитывает каждую любимую чёрточку, каждую мимолётную морщинку…       − Сними его, − безапелляционно приказывает, а у неё нет никакого права не подчиниться.       Плавясь в огне раскалённого желания, сгорая от неумирающего смущения, (неотъемлемой подоплёки в его присутствии) она осторожно раскрывает застёжку: вторая лямка спускается с плеча, дрожащего от накатившего холода совести. Она стыдливо придерживает кружевные чашечки на небольших холмиках обеими руками, не в силах освободиться от этой маленькой защиты.       Он уверенно перехватывает её запястья и отрывает её руки от кусочка белья, лиф беспомощно оседает на пол и вслед за ним стремится её взгляд.       Он не заостряет внимание на её маленькой груди, начиная расцеловывать миллиметры кожи на её запястьях, вынуждая поднять красивые глаза на него. Его не угнетает её молчание: он знает, как заставить её говорить, как заставить петь её тело.       Она, вдруг получившими свободу руками, упирается ему в грудь, едва ли касаясь по-настоящему, как когда-то давно, как те злосчастные два года назад.       У него вырывается непроизвольный, не прописанный в сценарии их действий стон от этого жалкого подобия прикосновения, она, на секунду возвращённая в сознание изгибает бровь в удивлении, забывая о наготе своей груди, с затаённым чувством взаимной власти друг над другом.       Он видит в её глазах некое превосходство, и месть его, сладкой негой растекается в низу её живота, он безжалостно стирает улыбку с её рта, большим пальцем проводя по припухлой нижней губе, не разрывая контакта их глаз, ведёт им вниз − очень медленно.       Лёгкие теряют последние крупицы кислорода, когда подушечка его пальца огибает шею и уходит вбок, к левой груди, она хочет заглотнуть больше воздуха перед финишем, но его предостерегающий жест останавливает её на полувдохе: указательным пальцем другой руки он касается своих губ, безмолвно. И вызывающее прикосновение к её соску, посылающее по телу тысячу вольт, вынуждает её, до этого так смело демонстрировавшую свою маленькую победу над ним, закусить нижнюю губу.       − Я знаю, чего хочу, − шепчет он ей на ушко, сокращая невыносимое расстояние между ними. − Того же, что и тогда… Того же, чего ты лишила меня два года назад, − рука ненадолго накрывшая её грудь полностью, принялась теребить податливый и отзывчивый сосочек. − Теперь.       И он впивается в её рот иссушающим волю поцелуем, выпивает и так редкое дыхание, выбивает из лёгких спасительный воздух, заставляя льнуть к нему ближе, впускать глубже, просить больше, молить о недостижимом, мечтать о запретном…       − Возьми меня… − вырывается из неё в мгновение передышки, и он смеётся в распухшие губы, жадно облизывая каждую и вновь проникая в раскрытые розой алые лепестки.       − Сейчас… − выдыхает в следующее, не веря в происходящее безумие, не веря, что они смогут дойти до конца. Сейчас, когда преград стало больше, и ожидаемое осуждение вырастет численно и качественно.       Он безответно подхватывает её под упругие подростковые ягодицы, снова прижимая к своему паху, напоминая о возрастающем возбуждении, и усаживает на край полированного стола. Ловко расправляется с железной пуговицей и сговорчивой молнией её джинсов, не отвлекаясь от поцелуя. Её маленькие руки с тонкими пальцами пытаются избавить от брюк его, не так умело справляясь с бегунком молнии, но зато после, у неё получается просто замечательно: она спускает его джинсы вместе с боксерами, впервые наблюдая за ним − абсолютно голым и абсолютно её.       Он широко раздвигает её бёдра, раскрывая её для себя полностью, и смущение, минуту назад преследовавшее её из-за нагой груди не смеет напоминать о себе в этот раз.       Она игриво склоняет голову набок и упирается ладонями в стол позади себя, а он снова держит её за талию несколько мучительно долгих мгновений, пока рассматривает её нагое тело с долгожданным триумфом. Наклоняется с ехидным огнём в глазах, облизывает пухлые губы блестящим языком и, не отрывая от неё взгляда, проводит им по раскалённому как печёные угли центру её наслаждений. Круговыми движениями он ввинчивается в её узкое лоно, заставляя её цепляться за гладкую поверхность ничем не помогающего ей стола. Она снова хочет кричать, но уже не знает, как это делается. Пучок оголённых проводов проходит через её клитор, который непременно вызывает короткое замыкание от соприкосновения с его жадным языком.       Он молчаливый садист: неожиданно прекращает свою ласку и сбрасывает её с желанной, но так и не достигнутой вершины. Просовывает руки ей за спину, тяжело пробираясь по коже, не отказывая ей в ласке и запутывает пальцы в её волосах, наблюдает как томно она закрывает глаза − он уже совсем близко, она ощущает его дыхание на своих губах. Его губы в миллиметре от своих губ, не удостаивающих её поцелуя. Чувствует возбуждённую плоть, прижимающуюся к её лобку, его дразнящие ёрзания и бесконечные ускользания от её бесплодных попыток физического воссоединения с ним.       − Не спеши, − предостерегает он и снова улыбается в её губы. − Ты заслужила полноценную прелюдию, − тон издевательский, но туманным сознанием она не берётся утверждать так ли это на самом деле.       Пытается возразить единственно доступным ей способом, обвиваясь ногами на его бёдрах, и слышит его смех.       − Малышка, да ты вся горишь… −, но она чувствует, как он отступает, сокращая ненамного непреодолимое расстояние, приближаясь к её входу.       Он аккуратно пытается войти в неё, но боль всё равно затопляет, когда он делает несколько рывков и входит только наполовину, она по-прежнему хватает ртом воздух и слёзы ручьями и сиюминутно орошают её пылающие щёки. Она не вскрикивает, не имеет на это права, но он всё равно замирает, осушая её щёки градом поцелуев, недвижимо находясь внутри неё, вылизывает в уголках глаз не успевшие пасть капли.       Она тянет его к себе, находя приют на его плече, невольно заставляя его продвигаться глубже внутрь себя, и он безропотно следует её примеру.       − Такая тесная… − выдыхает, не в силах сдержать восхищение и трепетное благоговение её физиологией.       Боль никуда не уходит и разбуженное её ощущением сознание, воспринимает его слова отчётливо, разливаясь по всему телу теплом. Дискомфорт с каждой сделанной им фрикцией становится всё меньше, но не исчезает совсем. Она в полной мере наслаждается влажными поцелуями в шею и горячая волна по её телу раскатывается всё желаннее и интенсивнее, жар охватывает её от кончиков пальцев на ногах до кончиков волос и она откидывается на спину, распластываясь на холодной поверхности стола. Руки надавливают на плечи смолкнувшего страстью любовника, а затем нелогично делают попытку подтянуть его вверх на себя, укрыться им, словно одеялом, заслониться им, впитаться в него, исчезнуть в нём.       Он неестественно изгибает спину, будто рождённый с физическим уродством горбун, чтобы двигаться внутри неё и наслаждаться вкусом её сосков. Совсем другая боль приходит на место стихнувшей, утоплённой в ощущении наполненности его плотью. Её соски прикусывают зубами, втягивая в рот, попеременно, целуют в самый кончик твёрдой горошинки, зализывают не проявляющуюся, оставленную клыками ранку.       Но движение внутри неё, вначале создавшее непереносимую боль, удивившее её после, разжёгшее костёр в её теле, теперь стягивает низ её живота тугим узлом, который развязать в силах оказывается только он − её кровный брат.       Она беспорядочно тянет его за волосы, расцарапывает спину несуществующими коготками, ёрзает и мечется на кухонном столе, хаотично двигая бёдрами ему навстречу попадая и сбиваясь с ритма, но всё равно заставляя его рычать и убыстряться именно так, как ей хочется больше всего.       Её словарный запас неожиданно сужается до трёх слов: глубже, быстрее, ещё…       Ещё, ещё, ещё…       − Сглотни. − Внезапно доносится до неё его голос, она непонимающе пытается сфокусировать взгляд, когда он снова оглушает её своей неподвижностью внутри неё.       − Не хочу, чтобы ты задохнулась. − Смысл его насмешки не успевает пробиться через стену удовольствия, он возобновляет прерванное действие, и она всецело отдаётся нахлынувшим с утроенной силой ощущениям.       Каждый второй толчок ювелирно касается шейки матки, каждый третий изнуряет вздыбленную головку клитора и каждый первый сводит её с ума…       Её лексикон вновь обретает признаки умалишённости, когда апогей настигает их в безупречной взаимности. Она плавно обмякает и ищет в его стальном теле поддержки, всё еще прижимаясь к его бёдрам подрагивающими коленями с непрекращающимися растекаться по её телу конвульсиями, она безумно целует его лицо. Тяжёлые вдохи и выдохи её любовника оглашают конец сумасшедшего соития, и он припадает к её плечу расслабленными губами, вдавливая её в поверхность стола сильнее. ***       Утром…       Решение покинуть особняк утром, раздаётся как гром среди ясного неба для всех без исключения обитателей дома, сплошь нахмуренные лица вынужденно выстроились для проводов своего неуемного сына. Стандартная процедура встреч и прощаний повторяется с точностью на вчера, только теперь кто-то старательно перематывает плёнку назад и улыбающаяся Маркус уже исчезла из вида за тонированными стёклами автомобиля.       Её, как и вчера поглаживает подушечка большого пальца Матиаса, а четыре других в ряд выстроились на шее, вмиг покрывшейся предательскими мурашками, сегодня он не обнимает её, как вчера, но поцелуй в щёку ещё на миллиметр ближе к уголку её рта, ещё на миллиметр дальше от целомудренности.       − Болит? − шёпот втекает с его губ прямо в бездну её глубины. И ощущая терпимое жжение между ног, она смущённо кивает, не в силах отказаться от ответа.       Подушечка большого пальца делает последний круг по её щеке и отдаляясь от неё ещё на два года? Он шепчет губами по её уху:       − До свадьбы заживёт…